– Если отец Мирей мертв, – говорю я, – значит, он был одним из семерых, которые убили мою мать.

На его лице вспыхивает боль, делая его опустошенным, но он быстро приходит в себя.

– Тебе незачем продолжать в том же духе, Отклэр.

Мое сердце падает. Неужели он так и не поймет? выпрямись. держись.

– Есть зачем, – возражаю я. – Это возмездие.

– Лучшее возмездие, или как там эта хрень называется, – идти вперед, жить хорошо. И пусть себе возятся в том дерьме, в которое вляпались.

Я смеюсь:

– Я оставлю их в покое, а они будут процветать? Думаешь, хоть кто-нибудь из блистательных Отклэров задумался бы о том, что у них на руках кровь бастардки и ее больной матери? И они не стали бы превозносить свое единство после моей смерти? И свою «сбереженную честь»? И жить еще лучше, потому что умерла я?

Его молчание – само по себе ответ.

– Ты в самом деле просишь меня идти вперед, хотя они и глазом не моргнут, когда меня не станет?

Со двора перед входом за нами наблюдают пустоглазые мраморные ангелы. Мой смех длится до тех пор, пока не становится нестерпимо горьким.

– Я придерживаюсь прежнего мнения о тебе, Вельрейд: ты болван. Талантливый, но тем не менее болван.

Его глаза жарко вспыхивают, пальцы сжимают мою руку.

– Дай мне войти, Синали.

В первый раз он назвал меня настоящим именем. И в последний.

Я отвечаю с улыбкой, как у Дравика:

– Нет.