Вот и Мирей Ашади-Отклэр дает его мне.

– Это мое последнее предупреждение, – говорит она с морозным металлом в голосе, в котором оттенок жестокости занял место, прежде отведенное для гордости. – Сдавайся сейчас, убийца, или пожалеешь.

они не жалели о том, что перерезали горло моей матери.

Мирей одна из них и все же не они: она не скрывается, не делает попыток нанести мне удар в спину. При всей ненависти ко мне она всегда встречается со мной лицом к лицу, сильная и открытая. В ней есть благородство. Почти рыцарство. В другой жизни мы были бы подругами. сестры.

Склоняю голову набок – легким движением. Улыбаюсь.

– А ты меня заставь.

Я отключаю связь и на реактивной тяге направляюсь к своей платформе, и она делает то же самое. Наконец я своими глазами вижу Призрачного Натиска – герольда моего отца, вестника его воли. Это безупречное воссоздание лучших полотен, образ обнаженного и проклятого во всей скульптурности его мускулатуры тела – в большей мере человека, чем Пожиратель Грехов, жеребец Тализ, и вместе с тем с едва обозначенным устремлением за пределы человечности. Весь он идеально сбалансирован – и торс, и руки, и талия. Мягкие округлости металла имитируют человеческие мышцы груди, бедер и рук. Резко контрастируя со смиренным обликом смертного, он носит на шлеме с неявно выраженными львиными чертами удивительную гриву, излучающую твердый свет оттенка чистого золота. Он белый как бумага, но с золотыми пальцами и ступнями: золотом покрыты все части его тела, соприкасающиеся с миром.

Золотой герб с крылатым львом сияет в центре его груди.

Шум толпы слышится секунду и сразу стихает: что-то тревожно шевелится во мне под кожей. Под нашей кожей. Я не двигаюсь, но что-то иное движется, и это долгое внутреннее движение – новое для нас с Разрушительницей Небес. Это не инстинкт и не воспоминание, а реальное физическое ощущение, скольжение под материалом моего костюма, вдоль позвоночника, вверх по спине, между лопатками.

Здесь со мной находится нечто. И на этот раз я ощущаю его не у себя в голове, а в моем теле.

Страх вгрызается в меня, но неизбежность восстанавливает мою целостность. Остался всего круг – к этому вело каждое прошлое мгновение.

Моя решимость эхом отражается от стен, которыми служит присутствие Разрушительницы Небес. В кои-то веки я испытываю жалость к противнику – жалость, которую ей никогда не понять, жалость за ее ошибку – любовь, не ведающую вопросов и сомнений, за то, что она родилась в Доме зимы и гнили, жалость, что нам не выступить на одной стороне хотя бы раз. Как бы там ни обстояли дела с честью, я не сомневаюсь, что она попытается убить меня за то, что я сделала.