Но какой в том смысл, когда это Нана руку его залечивала – вернее, то, что от неё осталось, – останавливала заражение и кровь, согревала в своём храме целую (уже поведали Кёко) неделю?

– Всё в порядке, они просто меня не видят, – объяснила Нана, улыбнувшись Кёко невозмутимо. – Никто, кроме прикоснувшихся к искусству оммёдо. Я слишком далеко от храма отошла. Там, где заканчивается тутовая роща, заканчиваюсь и я сама.

– Нана…

Её имя сорвалось с губ Кёко, как ещё одна молитва-норито. Здесь, в замке, к пальцам Наны не тянулись серебряные тутовые нити, но Кёко была готова поклясться, что видит их сверкание вокруг её фаланг, будто она испачкалась в жидком лунном свете и не отмылась. Только Нана, единственная из всех, даже ловчее ками, и имела силу к нему притрагиваться. Играла с этим светом сутки напролёт, даже когда ясный день стоял; плела, ткала и заплетала, создавала наряды самой Идзанами под стать. Даже старое полежавшее кимоно, попав к ней в руки, воссияло. Даже обычный пояс оби стал произведением искусства. Вот из чего он соткан был – из окрашенной нити тутового шелкопряда, такой лоснящийся, такой плотный, но мягкий и почти неощутимый на талии Кёко, словно его не было вовсе. За спиной её теперь бант раскрывался пышный и пионовидный, прямо как у Странника. То сам лунный свет, Наной превращённый в ткань, и есть. Неземное, незримое мастерство, которое она в одиночестве оттачивала годами.

Нет, намного дольше.

Ибо прясть лунное серебро – задача не людская. Рисовать особые знаки такой силы, что один можно разделить на десять, а десять – ещё на тысячу, и пленить с их помощью самого гашадакуро, а то и десять тысяч мононоке – задача не для мико. Всё это подвластно только ками или какому-нибудь божественному духу.

Или же мононоке, что, помогая других мононоке пленить, собственную вину тем самым искупает.

– Помнится, совсем девочкой папа повёз меня в Хэйан, чтобы показать мне Золотой храм в объятиях осени, – произнесла Нана, отошла на несколько шагов от неподвижно застывшей Кёко, вглубь травы, что ей до лодыжек доставала, и перекопанного сада. – С тех пор я мечтала жрицей стать, да не в каком угодно храме, а только в Золотом. Ни один другой меня так не влюбил в себя. Женщин туда тоже принимали – редкость для той поры. Но… мне отказали. Каннуси, выслушав меня, сказал, что слишком красива я для жрицы, а красота к помыслам дурным склоняет – что меня саму, что тех, кто меня увидит. И словно в доказательство он плоть мою затребовал… И я её дала. Но обещание своё каннуси не сдержал. Даже тогда, опороченная, я продолжала упорствовать. Ибо ах, Золотой храм так прекрасен был! Не нужно было мне другого места, цели и любви… Даже красоты не нужно было. – Нана обернулась к Кёко, тряхнула длинными, летящими рукавами, скользнув ими по своей глазированной маске, прежде чем её снять. – Когда мне отказали в седьмой раз, я раскалённые щипцы из ирори выхватила и выжгла эту порочную красоту, как все того хотели.