Бубенцы в этот раз не звякнули и остались полностью безмолвны, как и Кёко. Залитая солнечным светом дева, что плела из лунного сияния, превратилась в драгоценную статуэтку, покрытую трещинами. Волосы её, сейчас забранные высоко на затылке в традиционную для давно минувшей эпохи причёску, – чернёная бронза; юбка в широкую складку, колышущаяся от ветра, – сапфир… А лицо – фарфор, что разбился вдребезги. Ожоги испещряли его от верхней губы, над которой обычно лежала маска, до лба. Ни бровей, ни ресниц у Наны не было, но зато между ними тянулась шёлковая нить – шов маленькими узелками смежил её веки, прочно те зашив. Под этими веками, уже догадалась Кёко, нет самих глаз, потому и в маске их не видно. Пустые глазницы, прямо как у гашадакуро.

– К несчастью, я переусердствовала, – сказала Нана таким тоном, словно находила это забавным. – Раны загноились, а каннуси не стали меня лечить, прогнали, чтобы репутацию Золотого храма не пятнать. Спустя несколько дней я умерла от заражения.

– И ты… – Кёко сглотнула слюну, ставшую кислой от поднявшегося к горлу желудочного сока. Как назло, она сегодня хорошо позавтракала. – Ты обернулась мононоке, чтобы отомстить им?

– Да, но не успела. – Кёко нахмурилась, приблизилась снова немного, чтоб понять. – Не одну меня, видимо, свёл с ума Золотой храм. Один из молодых каннуси сжёг его дотла, чтобы «красоту пламенем очистить и сохранить её вовек, как есть»[67]. И поделом всему тому, что золото и золотое… Теперь любовь моя – это серебро.

Нана надела маску обратно, поправила её осторожно, выученным жестом сдвинув так, чтобы она легла ровно там, где нужно, прикрыв всё, что выдало бы её. Подходить к Кёко она не стала: не была глупой, даже если была безумной, поэтому всё понимала, видела, как Кёко инстинктивно Кусанаги-но цуруги запечатанный перехватила покрепче. То инстинкт – «Мононоке!» – в ней вскричал, но затем немедленно затих. Ибо от Наны не пахло железом, промозглостью и кровью, и цветы в её присутствии не гнили, и гусиной кожей не покрывались у Кёко плечи. Не расскажи Нана свою историю, Кёко бы так и не узнала, кто она такая, а значит, реальной опасности в ней нет. Природа у Наны людская даже больше, чем у Рен. И оттого Кёко… Кёко снова растерялась.

«Сколь же многое мы, пять великих семей, ещё не знаем о мононоке на самом деле?»

– Почему Странник не даровал тебе покой? – спросила Кёко робко, надеясь, что это не прозвучит невежливо. – Ты не захотела? Попросила тебя оставить?

Нана кивнула, не задумываясь и не таясь.

– Слишком много убивала, чтобы так просто заслужить покой.