Кошка хозяину всегда верила свято. С прялкой он и вправду обращался ловко, прямо как она со своими когтями: колесо крутил быстро, а нити протягивал и перебирал и того быстрее. Хорошо обращался с иголкой, особенно когда надо было подшить какому-нибудь соседскому ребятёнку хакама, до которых тот пока не дорос, или нашить фамильный камон приезжей дворянской семье. При отце к ним часто захаживали с мотками тканей ярких, цветных, а потому и с монетами в плату. Однако настали сложные времена, когда молодой сёгун пошёл против старого, и войны, которые всегда в первую очередь разоряли совершенно непричастное к тому население. Отца лишили сначала его арендованной мастерской, а затем – богатых клиентов, пока в конце концов не лишили и самой жизни. Повезло, что он уже успел выучить хозяина к тому сроку, пропустить через его худые, ещё неокрепшие по-мужски руки десятки моточков хлопковых нитей и вытканных из них кимоно. Если так подумать, не знали кошка и её хозяин настоящих бед, с которыми не могли бы справиться…

До появления хатамото-якко[70] или, как их заслуженно прозвали в народе, кабукимоно[71], банда которых как раз пересекала их деревню накануне лютейшей в кан-но ири пурги. Минул тогда кошке как раз тринадцатый год.

– Это хаори на продажу, оставьте его, прошу! Я шил его двадцать дней!

– Ну-ну, не забывай своё место, хозяин. Мы дражайшие гости, ты сам пустил нас на порог…

– Только потому, что вы почти выломали дверь.

– Да что тут ломать? Издали твоя лачуга прямо как курятник! Мы даже не поверили поначалу, что здесь правда кто-то живёт. А хаори добротное, мягкое. Рукастый ты мальчишка! Возьмём-ка это хаори с собой, по очереди носить будем, верно, парни?

Хозяин был очень добрым, поэтому кошка его должна была быть злой. Едва тронули рукав разложенного на циновке хаори грязные пальцы разбойника-самурая, как она оттолкнулась от деревянного ящика, взлетела в воздух и приземлилась прямо ему на лицо. Когти запустила под кожу, как ядовитые жала, зубами вгрызлась в и без того переломанный нос, принялась царапать, рвать и визжать, пытаясь защитить самое дорогое, что ещё было у её хозяина, ибо хозяин был самым дорогим у неё.

– Проклятая тварь!

Последняя миска с рисовой кашей, которую голодному хозяину пришлось отдать семи гогочущим пьяным мужланам, вторгшимся в его жилище посреди ночи, перевернулась и покатилась по полу. Изодранный человек – черт досточтимого самурая в нём уже не осталось и в помине – вцепился в кошачью шкуру, отодрал кошку от своего лица и замахнулся, собираясь бросить её в трещащую, как смех семи мужланов, печь.