– Не трогай её! Не трогай Мио!

На кошку наступили, кошку швырнули об стену, ударили, и шипение обернулось треском ломающихся костей и слабостью в лапах. Уши дёргались на макушке, затухающий слух резали крики и звон. К тому моменту, как глаза её снова открылись, узкие зрачки стали широкими, грудная клетка раздулась от глубоко вздоха, а кусочки разбитого болью мира собрались воедино, в деревянной лачуге уже стало тихо и мирно, а за окном – светло и даже не снежно. Кошка встала медленно и с трудом. Обошла лежащую миску с застывшей слипшейся кашей, миновала почти догоревший очаг и, пошатываясь, потёрлась мокрым носом о неподвижную руку хозяина, лежащего на тёмно-алом футоне лицом.

Звук, который она издала, был похож на её имя.

«Мио-мио!»

Хозяин больше не отзывался.

Тогда наклонилась кошка к луже крови, что ещё не успела впитаться в постель, высунула шершавый розовый язык и принялась лизать её, как молоко. Да так жадно, остервенело, с каждым глотком отдаваясь всё больше этому сладко-солёному вкусу, что в конце концов от лужи не осталось и капли. Даже между половиц, вместе с пылью всё выскребла, а потом принялась лапкой очищать умытую в крови мордочку, чтобы последние багряные росинки с усов собрать и отправить в рот. Напилась вдоволь хозяйской крови кошка, из голода и жажды ли, из тоски по хозяину ли, а может, просто от древних спящих инстинктов, по велению судьбы проснувшихся на четырнадцатом году её жизни. Слиться с хозяином хотела кошка, возвратить его или вернуться к нему самой, чтобы вместе хотя бы так быть, кровь к крови, шерсть к коже, хвост к тёплым и исколотым швейной иголкой пальцам.

Бесполезным оказалось отрубать кошке хвост.

Обернулась кошка прелестным кудрявым юношей, как тот, которого она любила преданно все тринадцать лет и была обречена любить ещё тринадцать последующих жизней. И проплакала кошка весь день и всю ночь над остывшим телом с перерезанным горлом, точь-в-точь таким же, какое было теперь у неё. Затем надела кошка его хаори из отцовского хлопка, брошенное посреди комнаты, и отправилась на гору Асо, где несколько вершин и где одна зовётся Нэкодакэ – Кошачьей горой.

Там её уже ждала императрица кошек.

XII

XII

Сливовые дожди в этом году затянулись до самого августа..

Всё это время Кёко и Страннику приходилось тесниться под одним зонтом, хотя вознаграждение, часть которого казначей Шина Такэда выплатил ей перед уходом лично в руки, хватило бы на ещё один, даже шёлковый, а не бумажный. Но Странник сказал, что короб его не бездонный (разве?) и там нет столько места для зонтов, а нести его на себе Кёко вскоре устанет, ведь на левом её плече и так Кусанаги-но цуруги висит, а на правом – узелок с вещами. И хотя узелок она позже отдала Аояги, которая снова расправилась из нежно-розового ивового лепестка в послушную деву и теперь бодро шагала сзади, спорить Кёко не стала. Ей нравилось, как Странник привлекает её к себе за локоть, когда небо затягивают тучи, как касается боком её бока и как пурпурный рукав с её жёлтым сочетается, когда руки их переплетаются, будто солнце наступившие сумерки встречает.