– С такими в новом месте дом быстро сложишь, – похвалился Оден. – А это мои дочки. Хельга у нас самая старшая, хозяйка, а Ида младшенькая.

Старшая из детей Одена, рыжеволосая Хельга с причудливой прической в две косы, похожих на бараньи рога, была при муже, но пока ещё бездетная. Её муж Гисмунд оказался подмастерьем Одена. А вот младшая дочка показалась Ситрику совсем ребёнком. Волосы у неё были растрёпаны, а мокрый голубенький чепчик торчал швами наружу. Чумазый носик её дёргался, как у бельчонка, а рот не закрывался ни на минуту.

За острый язычок и по-мальчишечьи бойкий характер братья прозвали Иду Иголкой. Оден не без сочувствия взглянул на Ситрика, когда увидел, как маленькая болтунья потащила того за рукава знакомить сначала с крестом, а потом со своей резной игрушкой. Показав деревянную фигурку Ситрику, она серьёзно заметила, что в куклы ей уже давным-давно не интересно играть, а игрушку она носит с собой лишь из любви к своему отцу-резчику. Ситрик сощурился, внимательно разглядывая лицо Иголки. Только со второго взгляда он понял, что Ида всё-таки не ребёнок, а молоденькая девица, только избалованная присмотром старших братьев и сестры.

Одена, как чужеземца, ночевать в большой дом с уважаемым людом не пустили – мужчина вместе с сыновьями и дочерьми занял худое и сырое жилище прислуги и рабов в главном из дворов. Но он и тому был рад. Особенно его утешило то, что Ситрик, радовавший бонда трюками с птицей, отказался от тёплой комнаты и решил остаться с ними.

– Вот ведь сильны поверья, – заметил Оден. – Поговорил я с одной старухой, так та сказала, что только на второй день в дом пустить можно и поесть с гостями за одним столом, коли ночью все людьми окажутся. Вот ведь! Так что придут посреди ночи с огнём на нас посмотреть, люди мы или белые медведи.

Ситрик хмыкнул на эти слова и устроился на ночлег, заняв место у тёплой стены. Чужие суеверия всегда кажутся глупее собственных.

Сыновья Одена и его жена недолго переговаривались друг с другом и вскоре уснули, устав после долгого пути. Хельга и Иголка, пристроившись вместе, как два воробушка, обсуждали что-то вполголоса. Гисмунд давно уже спал. Ситрик, мысленно пропев свои молитвенные песни, повернулся к стене, заслонив собой Холя от чужих глаз. Он стал прислушиваться к речи девушек, но, сонный, не смог разобрать ни слова из норвежского говора, а потому легко задремал под этот лёгкий словесный шум.

– Богомолец, – вдруг окликнула Ситрика Иголка. – Ты же с нами пойдёшь на ладье?

– Да, – тихо отозвался разбуженный Ситрик. Он скривился, услышав это прозвище, от которого никак не получалось отделаться.