– Хельга, – тихо произнёс он, и тут же гладь воды разошлась в самом сердце круглого озера.
– Иди ко мне, – позвал требовательно нежный голос.
– Где ты? Я не вижу тебя…
– Иди ко мне, Гисмунд, – прозвучало настойчивей.
Туман испуганно сжимался и редел, переставая подниматься с лунной дорожки, словно вода в момент заледенела.
Гисмунд наконец увидел её. Хельга неотрывно смотрела на него, высунувшись из воды так, что было видно лишь глаза и брови. Распущенные волосы тёмным пятном расползлись по озерной глади, точно водоросли.
– Иди…
Она засмеялась, обрызгала мужа и снова нырнула. Гисмунд пошёл за ней, но тут же дно уползло у него из-под ног. Он подскочил, закашлялся и торопливо поплыл к показавшейся в воде Хельге. Её глаза светились в ночи, как две звезды, как два осколка, камешка, на этой широкой лунной тропе.
– Ох, Иголка, нам стоит идти прочь, – тихо прошептал Ситрик, прячась за камнем. Она же застыла на месте. Ситрик потянул её за рукав платья, но Иголка шикнула на него. – Эй, всё же в порядке. Пойдём!
Послышался смех Гисмунда, а за ним короткий писк и всплеск. Он играл с Хельгой и в шутку топил её, а она сама, не оставаясь в долгу, хватала его за ноги под водой.
– Им нужно выйти из воды, – упрямо произнесла Иголка. – Это озеро нехорошее!
Ситрик вздохнул. Он попытался убедить её словами Холя в том, что в воде нет никаких никс, да только Иголка и слушать его не хотела. Он видел, как она рвалась в воду, желая растащить Хельгу и Гисмунда, да только сама боялась зайти в озеро.
– Вода в этом озере злая, – упрямо повторила Иголка, и слышать не желая ничего.
Ситрик, набираясь терпения, провёл рукой по волосам, откидывая их со лба.
– Ты тогда как хочешь. А я пойду в лагерь, – припугнул он и уже поднялся, но тут настала очередь Иголки схватить его за руку. Ситрик опешил от этого жеста. Кисть Иголки была такой крошечной в сравнении с его.
– Никуда ты не пойдёшь. Давай скажем им, чтобы вышли! – Её отчаянный шёпот чуть ли не срывался на крик. В глазах стояла пугливая решительность, как у маленького хищного зверька, пробравшегося в хлев.
– Не буду я им ничего говорить.
– Будешь!
Ситрик не вытерпел и выхватил свою ладонь из цепких пальцев Иголки, сам схватил её за запястье, намереваясь потянуть за собой в лагерь. Они уставились друг на друга с плохо скрываемой неприязнью. И пока они буравили глазами один другого, на озере раздался особенно громкий всплеск. Смех и голос Хельги затихли, а после раздался её тонкий крик. Кто-то бил по воде, точно вырываясь и борясь с течением. Ида вздрогнула.
Закричала.
– Хельга?!
Ситрик больше не держал Иголку – она вырвалась из его рук. Он и сам вышел из-за камня и успел увидеть, как Хельга неспешно скрылась под водой, Гисмунда нигде уж не было видно. Но кто-то ещё показался на поверхности воды, потревожив её, как крупный сом, и скрылся…
Иголка, продолжая выкрикивать имя сестры, одним прыжком спустилась вниз, ступила в воду и, почувствовав её тепло, посмотрела под ноги. Вода стала вязкой и горячей. Озеро от края до края наполнилось кровью, превратившись в огромную рану на теле земли. Стало ясно, что за солёный с горьким привкусом трав запах всё это время смердел на всю округу.
Иголке стало дурно. Она пошатнулась, но спустившийся следом за ней Ситрик вовремя поймал её. Ида не противилась больше, напротив, упала ему на руки, и Ситрик скорее вытянул её из воды. Следы в гальке наполнялись алой жижей, чёрно светящейся в ночи.
Ситрику не хотелось верить своим глазам. Он сгрузил на землю оцепеневшую Иголку, а та не могла и пальцем пошевелить. Ситрик и сам был близок к этому бездумному состоянию, но до последнего продолжал верить в то, что это очередной жуткий сон. Он опустил голову в ладони, на миг закрыл глаза и взвыл, почувствовав на губах привкус человеческого железа. Оторвал руки от лица и увидел, что они забрызганы кровью.
Он перевёл взгляд на башмачки Иголки и увидел, что ноги её и светлый подол нижнего платья окрасились темным багрянцем, контрастным свету звёзд и всевластной луны. Это не сон. Это действительно не сон!
– Надо позвать остальных, – спохватился Ситрик. Нужно было что-то решать, и это вырвало его из оцепенения.
Он затряс Иголку за плечо, но она никак не отозвалась, только сильнее задрожали её тонкие губы.
– Ида! – воскликнул Ситрик. – Очнись, Ида!
– Она… – начала оживать Иголка, но заглохла на первом же слове, судорожно сглотнула. – Ты… ты видел?
Ситрик молчал, напряженно её слушая, хоть и хотелось торопить её, увести подальше от озера.
– Они! Тут была никса! Их утопила никса! – закричала Иголка и сорвалась в бездумный крик, как плачущий ребенок. – Утопила! Никса!
– Я видел, – холодно, но горько подтвердил Ситрик. – Вставай же.
– Утопила…
– Ида!
– Никса…
– Ида, прошу тебя! Пойдём!
Но на её крик уже сбежались остальные. Крупной искрой плыл в черноте фонарь, раздавались шуршащие шаги, взволнованные крики. Ситрик бросился к людям навстречу, и мужчины, увидев тёмно-серую тень, отделившуюся от камня, сначала напряжённо остановились, но потом, признав богомольца, ринулись к нему.
– Что случилось? – Оден обеспокоенно сверкнул глазами. В свете фонаря лицо его было бугристо, страшно и неровно, отчего казалось гневным, а не недобро взволнованным. – Где Хельга?
– Она там. – Ситрик твёрдо указал на воду. – В озере.
– Святы… – протянул старший из братьев. – Неужто утопла?
– Никсы! – воскликнула Иголка. – Там никсы! Это не ложь! Из-за никс Хельга и… Они… Они утонули в озере!
– Что-о-о?! – дурным голосом протянул Оден. – Отвечай, где сестра, и не дури! Куда ещё запропастился Гисмунд?!
Иголка подняла на него глаза, полные сухих слёз и суеверного ужаса. Оден потряс разгорячённо факелом, рассыпая искры. Иголка затравленно посмотрела на пляшущий огонь, лица отца и братьев, всхлипнула и, взмахнув подолом и широкими рукавами, словно бабочка хрупкими крыльями, убежала в темноту.
– Стой! Куда ты? – глупо бросили вслед мужчины, но Ситрик остановил их.
– Она права! – крикнул он уверенно. – Там кто-то есть, и этот кто-то утащил Хельгу и Гисмунда.
И тут огненный свет упал на его облик. Блеснул ярким отзвуком огню металл, приковав к себе всё внимание. Ситрик, почувствовав это, завёл правую руку за бок, закрывая складками своей куртки нож Ольгира. Ни к чему богомольцу такой украшенный серебром клинок, и это читалась в глазах каждого. Он понизил голос и коротко пересказал всё, что успел увидеть.
– Поклянись, коль не врёшь, – хмуро ляпнул один из братьев.
Ситрик клясться и не собирался. Он сел на корточки, протянул руку к глади и зачерпнул из озера, демонстрируя жидкость мужчинам. По пальцам вязко потекла горячая кровь, сгустками капая к ногам. Все, как один, сотворили божий знак, словно надеялись им отгородиться от зла.
– Истинно проклятое место, – прошептали они.
– Кровь Имира…
Старший из братьев взял из рук отца фонарь и склонился с ним над водой, так что огонь почти коснулся глади. Розовые блики заплясали по озеру, продолжая тот танец, что начала растущая луна.
– Богомолец, поди отыщи Иду, – запоздало спохватился Оден. – Не хватало мне ещё и вторую дочь потерять. Мать не простит… Да и сам себя не прощу. А она там сидит у костра плачет, не знает даже, что здесь.
– Он тут нужнее, – уверенно бросил старший сын. Он напряжённо замер над кровяной водой, в левой руке держа факел у самой глади озера, а в правой, как успел заметить Ситрик, длинный нож. – Мы найдём Хельгу, а он прогонит никсу. Ведь так?
Ситрик не стал отвечать. В тёмном небе шумно пролетел белый крылатый призрак – Холь бросился к лесу в погоне за Иголкой.
– С ней всё будет в порядке, – заверил старика Одена Ситрик.
Огонь кипел над самой гладью, но в бликах ничего не удавалось рассмотреть, сколько ни таращили мужчины глаза. Но просмотрели, как пламя вздрогнуло и… погасло. Его проглотила волна, а шипение заглушил отчаянный и обиженный вопль. И за ним крик.
– Держи!
– Хватай!
Оден упал в красную воду, и его с неимоверной силой тащило в глубь озера. Ситрик успел ухватить старика за ногу свободной рукой, но его отбросило и обдало кровью, залило глаза до жжения, так что он ослеп и закричал, но не выронил ножа. Когда Ситрик отёр лицо, то увидел, что сыновья вытаскивали из воды своего отца, плюющегося кровью и ругательствами.
– Это была она! – страшно крикнул Оден. – Это была Хельга! Будь проклята!
Тут из жидкой черни снова появилось девичье лицо. Никса не открывала глаз, залепленных кровью, только пузырилась тонкая пенка на уголках полураскрытых губ, из которых вырывался клубами пар. Она поднесла руки к лицу и быстро стёрла с него кровь. Обнажённая кожа заискрилась страшно и мертвенно в свете белого нимба луны. Никса медленно показывалась из воды, склонив голову, разглядывая испуганно столпившихся у самой кромки озера мужчин, и от этого движения сердце старика оборвалось, затихло.
– Хельга… доченька! – взмолился отец.
Никса перевела взгляд на говорящего и поманила его рукой. Отец подался всем телом вперёд, но сыновья схватили его за плечи.
– Отпустите! – взревел Оден. – Она моя дочь! Моя любимая дочь! Отпустите, неверные!!!
– Оден, стой! Это не она! – закричал Ситрик, срывая голос.
Губы никсы дрогнули в суровой улыбке. Самый краешек их перерезал тонкий белый шрам…
Ингрид протянула руку к Одену, по грудь высунувшись из кровавой воды. Было мелко, но казалось, будто никса выходит из неведомой глубины. Ситрик перехватил в запотевшей руке нож. Выражение лица Ингрид было неясно и темно, тогда как лунный лик слепил глаза мужчинам и освещал их напряжённые фигуры ярким ледяным светом.
– Держите Одена крепче, – скомандовал Ситрик.
Оден ревел, как зверь, пытаясь сбросить с себя сыновей. Он тянулся к Ингрид, напрягая все свои силы.
Удостоверившись, что мужчины крепко держат своего отца, Ситрик глубже зашёл в кровавое озеро, загородив Одена собой. Ингрид, наконец заметив его, перевела взгляд.
– Что с Хельгой? – спросил он.
Ингрид, услышав имя девицы, потупила взор и вновь спряталась в крови, оставив над поверхностью озера лишь плечи и голову.
– Я не тронула её, – прошептала проклятая. – Только Гисмунда.
– Что? За что?!
– Он утонул. Его забрало озеро, я лишь пришла проводить его.
– Озеро?!
– Здесь на глубине есть расщелина, куда многих зазевавшихся утягивает потоком. Гисмунд не такой уж и хороший пловец, и уж точно не самый внимательный…
– А Хельга? Где она? Ответь мне! – Ситрик сам на краткий миг подивился тому, как твёрдо и требовательно звучал его голос.
– Здесь. – Ингрид ткнула пальцем себе между выпирающих ключиц. Жуткая улыбка не сходила с её лица.
– Она жива?
Было сложно игнорировать тяжёлый голос Одена, рвавший ночь в клочья.
Ингрид оставила этот вопрос без ответа, только ухмыльнулась, выгнув бровь.
– Почему ты пришла? Только ли за Гисмундом? Зачем он тебе?
– Он мне ни к чему. Говорю же, я только проводила его. А почему я пришла?.. – Она прищурила глаза. – Ты позвал меня. Я и пришла.
Ситрик уже слышал эти слова ранее. Они звучали во сне. Здесь же всё творилось наяву…
– Я не звал тебя, – сердито ответил он.
– Ты всегда зовёшь меня.
Ситрик отшатнулся, чуть не свалившись в красную солёную воду.
– Всегда думаешь обо мне, – прошептала Ингрид. – Знаешь, ты и правда стал увереннее баять… Я внимательно слушала. Рада, что ты запомнил каждое слово из сказа о Зелёном покрове…
Ингрид бросила на него пронзительный взгляд и тут же скрылась в густой крови. Исчезла.
Ситрик опустил руку, пытаясь нашарить её под водой, и вскоре под ладонь попало чьё-то плечо. Он потянул за него и вытащил на поверхность Хельгу. Она была без сознания, и Ситрик подхватил её, пачкаясь кровью с ног до головы.
– Это никса?! – встревоженно крикнул один из братьев.
– Нет, это Хельга. Никса… ушла, – ответил Ситрик. – Помогите вытащить её!
Мужчины подхватили Хельгу и вскоре положили на берег, перевернув лицом вниз. Нагота её была скрыта под солёной краской крови, что стекала с её кожи и волос густыми потоками. Распущенные волосы были похожи на комки водорослей, что выплёвывало после шторма море. Она казалась мёртвой. Ситрик смотрел на Хельгу, плотно сжав зубы. Тело его было напряжено, точно готовое к бою.
Оден ударил дочь по спине, и она закашлялась, выплёвывая кровь. Ситрик всматривался в её лицо, пытаясь усмотреть черты той, кто явилась из озера, похожего на великанье чрево, точно владычица усопших. Однако Хельга оставалась собой.
– Доченька! Живая! – Лицо Одена скривилось в попытке сдержать слёзы. Он обнял Хельгу, принялся раскачиваться из стороны в сторону. Братья обступили их со всех сторон.
– Скорее, идём отсюда, – проговорил Ситрик. – Никса сказала, что Гисмунда утянуло течением в расщелину на дне.
– А Ида? Где моя Ида?! – хрипло воскликнул Оден.
– Идите уже! Я приведу её.
С рассветом вода в озере снова стала прозрачной, тёплой, с приятным солёным и сладким привкусом. Исчезла кровь и на земле – ушла в песок и гальку, растаяла на травинках и камнях, обратившись чистой росой.
Ситрик всю ночь искал Иголку в лесу и вокруг берега, но та точно сквозь землю провалилась, и тогда он вернулся к озеру. Сел у камня, за которым они вместе прятались, и стал дожидаться. Сейчас, когда всё стало слишком спокойно и умиротворённо, он увидел брошенную на берегу одежду. Она принадлежала Гисмунду и Хельге. Ситрик отвёл от неё взгляд.
Он опустил голову в ладони. Тело нестерпимо хотело спать, но бесплотные, прозрачные мысли не разрешали ему уйти на покой. Он думал об Иголке и надеялся, что она вернётся. Знал наверняка, что Холь выследил девицу и не дал в обиду. Он приведёт её.
Ида и правда вскоре нашла Ситрика одного на берегу, и на плече её сидел Холь. Солнце ещё не взошло, но уже было светло и пронзительно небо, освещавшее лес и жуткое озеро. Холь поднялся на крыло, решив оставить их вдвоём, а сам полетел в сторону лагеря.
Ситрик сидел на прежнем месте. Вся одежда его по-прежнему была в бурых засохших разводах. Иголка нерешительно потопталась рядом, и он, обернувшись на звук, заметил её. Глаза опухли от слёз, нос не дышал; всю её трясло, как в горячке. Они долго смотрели друг на друга, пока Иголка снова не начала содрогаться от пустых и бесслёзных рыданий. Она присела рядом, и Ситрик неловко приобнял её. Тогда Иголка опустила голову на его плечо и прижалась к нему, как трава при сильном ветре жмётся к верной земле.
Солнце поднималось над остывшими полями и лесами, искрясь в ледяной росе. Ситрик чувствовал, как Ида замерзает на его плече, но ничего не мог поделать. Подниматься не хотелось – разрушишь тонкую грань, сломаешь. Да и попросту идти с непривычки будет холоднее, чем сидеть на мху.
Так они и сидели вместе, пока отец не окликнул Иголку.
Ситрика никто не позвал, но Ида взяла его за тонкое запястье и повела за собой.
Всё это время они молчали.
Шли они безмолвно, и только рассекали воду вёсла. Ветра не было. Он умолк, оставшись где-то позади. Завяз в тумане, что вечно клубился над озером.
Вещи были отстираны в речной воде, но жёлтые пятна остались на светлых одеждах, точно вечное напоминание о страшной ночи.
Ида и Хельга уснули в обнимку, поджав ноги к груди и накрывшись тёплым шерстяным одеялом по самую макушку. Мать их всхлипывала, но большего не позволяла себе. Оден и его сыновья молча таращились в пространство. Ситрик грёб вместе со всеми слаженно, сильно. Всю мочь он тратил на это, чтобы ни о чём больше не думать. Лишь о мерном счёте, бьющем в голове вместе с ударами вёсел о воду.
Он чувствовал страх, сковавший каждого, кто был с ним в ладье. И, ах, если бы они боялись смерти Гисмунда или того, что произошло с Хельгой… Нет. Они боялись его, ведь он, мальчишка, что нёс на плече странную белую птицу, говорил с никсой, как с равной, и понимал всё, что срывалось с её рта.
– Ты теперь один из нас, – одними губами проговорил он, вспоминая слова Холя. – Ты теперь с ветте.
Солнце, что поднялось над миром, пыталось согреть своими тощими лучами спины гребцов, но сил у него уже не хватало. Да только это было и ни к чему – держись за весло и согреешься. Да так, что успевай утирать пот со лба. Дорога ладей и лодок противилась их движению, будто оттягивала встречу семейства с Оствиком.
Против воли Ситрик мысленно снова и снова обращался к Ингрид, и имя это гудело в его голове вместе со счётом. Она вытеснила всё прочее, и губы её, глаза, как у голодного зверя, да чёрные распущенные волосы стояли перед взором. И в самом деле он всюду звал её за собой…
Да даже если бы не звал, то она бы его просто так уже не отпустила бы.
Что делала она с ним? Почему заставляла думать о себе?.. Но что делала с другими? Там, где появлялась она, всюду были страх и горе. Почему в прошлую их встречу в хлеву Бирны она была так спокойна и мягка, а теперь так жестока?
«Не думай, – говорил себе Ситрик. – Просто не думай о ней. Прекрати! Перестань! Не зови её!»
К вечеру они не добрались до поселения и вновь заночевали на безлюдном берегу. Никто больше не просил Ситрика сказывать у костра, никто не хотел слышать его голос. Иголка и та всюду следовала теперь за Хельгой, потеряв к послушнику всякий интерес. Лишь жена Одена протянула ему миску с похлёбкой с какой-то вымученной улыбкой.
– Спасибо, – как можно тише сказал Ситрик.
Он злился. Злился и не понимал, почему семья Одена так решила обращаться с ним. Разве не заслужил он благодарности? Разве не он вытащил Хельгу из кровавой густой воды, когда Ингрид, точно наигравшись, бросила её тело на дно озера?
Ему хотелось уйти прочь от людей, чтобы снова остаться одному. Хотелось покинуть даже Холя. Он смотрел поверх костра на чёрную пустоту, что изгибалась в танце горячего воздуха за спинами плотно сидящих людей. И эта тьма манила его, просила отойти от огня и лагеря, оставив свою привязанность и боль в крошечном кругу света.
Прежде он искал людей, тянулся к ним, боясь одиночества, но, найдя с ними встречу, разочаровался.
Холь молча сидел в худе, всё так же боясь проронить хоть словечко при посторонних. Даже Иголку он вывел тогда из лесу обратно к озеру, используя лишь птичий крик. И как за столько лет Холь не отвернулся от людей?
Ситрик не заметил, как задремал, и во сне его продолжала хлюпать носом Иголка да переговаривались шёпотом мужчины с матерью да отцом, поминая имя Гисмунда. В тревожном и беспокойном сне плескалась, заточённая меж берегов, красная густая кровь да шумела в ушах чистая вода реки, разбиваемая на капли и клочки неумолимыми вёслами. Та, что прокляла себя, назвав погибелью и смертью, выходила из крови озера и шла к речной воде, неся на своих волосах красную солёную отраву. Она заходила в реку, и та окрашивалась розовым. Она шла и шла, уходя всё глубже под воду, пока не скрывалась её голова. Дрогнула поверхность реки и застыла, обратившись льдом.
Тогда только Ситрик встрепенулся, проснувшись. Он медленно открыл глаза. Мужчины спали, и Оден, сторожа их сон, ковырял длинной палкой в костре. Пасмурное небо успело слегка посветлеть с одной из сторон.
Изо рта Ситрика вырвалось облако пара. Он проводил его взглядом и попытался снова уснуть, да только сон не шёл, свалился, как покрывало с головы. Ситрик приподнялся, сел у огня под пристальным взором Одена и осмотрелся.
Всё кругом стало белым, седым, точно перья Холя. Трава, поцелованная ночным морозом, укрылась инеем, словно одеялом. Деревья, почувствовавшие дыхание зимы, замерли в исполненном тревоги ожидании. На каждой оброненной сосной иголочке, на каждой свалившейся с куста ягоде и каждой шишке, что прижала от холода к себе свои юбки, торчали короткие белые иглы. Они были слабы, тонки, не могли пока никого погубить, но скоро настанет пора жестокой Зимы. По пятам она шла, на подолы наступала и меньше чем за луну добралась уж руками до хрупкого лета. Сдавила его шею, чтобы то не дышало больше по утрам на травы и не согревало их своим дыханием.
Ситрика била крупная дрожь. Он подобрался ближе к костру, утянув за собой одеяло, что сшила Бирна. Уселся, закутавшись по самые уши, да всё никак не мог согреться. Успеет ли он добраться до Ве или же заметёт его в пути первая зимняя стужа? Кажется, двенадцать дней Солнца минуло от середины лета ещё на позапрошлой неделе. Уж через седмицу настанет время первых жертвоприношений. Сначала забьют птиц, что носят на крыльях своих тепло, а там уж недалеко будет до страшного месяца Йоля, когда лоси сбросят рога на промёрзшую насквозь землю. Упадёт кость с живого на кости мёртвых.
Но есть ещё время у рек быть живыми. Лишь к Йолю покроются они ледяной бронёю и застынут, точно мёртвые у порога. Ситрик мотнул головой, разгоняя последние остатки сна, где реки да озёра уже сковал лёд.
Он успеет, а иначе и быть не может. Он успеет, и тысячи лет ему не надо.
– Эй, – негромко окликнул Оден, заставляя Ситрика вынырнуть из глубоких вод раздумий. Тот ждал, что старик назовёт его богомольцем, как прежде, но этого не произошло. – Я спросить хотел кое-что.
– Что же? – неохотно отозвался Ситрик.
– Почему Хельга говорила так странно тогда на… озере?
– Это была не Хельга, а иная. Наверное, можно назвать её никсой, – прошептал Ситрик, не желая разбудить людей, спавших у костра.
– Но раз уж она не Хельга, то почему тянула руки ко мне, будто я ей родной отец?..
– Я думаю, что никса хотела забрать тебя и отдать озеру вместе с Гисмундом.
– Зачем я ей? – Оден фыркнул.
– Наверное, потому, что ты стар и скоро должен умереть. Эта дева предрекает смерть.
Оден так и застыл с открытым перекошенным ртом. Явно не это он хотел услышать, и Ситрик пожалел, что сказал правду. Лицо старика ожесточилось. Он готов был наброситься на Ситрика с кулаками за то, что тот посмел ему сказать. С превеликим трудом подавив в себе гнев, Оден принялся молиться. Ситрик скривил лицо и отвернулся. У самого молиться не было ни сил, ни желания.
Ситрик и сам задумался над своей догадкой. Ингрид обещала стать смертью, и боги исполнили её желание так, как посчитали нужным… Так, что теперь ей нужен Зелёный покров, чтобы спастись от своего же проклятия. Скольких ещё она уже успела забрать в холодные земли кроме Ольгира и Гисмунда?
Ольгир не ошибся, когда посчитал, что перед ним сейдкона…
Ситрик поёжился. Выходит, что это она,
Когда солнце пошло в сторону захода, на берегу показался Оствик. Он был похож на Онаскан, что так же окружал частокол вокруг пристани, но только был в десять раз меньше. Большой дом да столбчатая церковь с высокой покатой крышей торчали из-за городских стен.
С пристани к ним навстречу вышла небольшая лодка с городской стражей. Бегло осмотрев судно, они раскрыли проход на воде.
– Кто такие? – поинтересовался один из стражников.
– Переселенцы, – неохотно ответил Оден. – Я брат Ликбьёрна. Ищем у него крова.
– Знаем такого, – с довольным видом хмыкнул второй стражник. – А везёте что? Надеюсь, ничего дурного? Может, вести какие из Онаскана?
– Из дурного тут только моё паршивое состояние, – раздражённо скрипнул зубами Оден. Он откинул полог с деревянного креста и явил его стражникам. – Вот что везу в подарок городу и местной церкви.
– Ты, брат Ликбьёрна, не серчай. А подарок твой наверняка обрадует нашего святого отца.
– Будем надеяться.
Вскоре они ступили на землю. Ситрика ещё долго качало с непривычки – стоять на ровной поверхности пристани было даже неудобно. Ноги сами пружинили, привыкнув вторить размеренному ходу судна.
Нашёлся и провожатый, присланный братом Одена. Он провёл их к нужному дому и вернулся к стражникам. На пороге жилища, большого и добротного, тут же показался улыбчивый и широкий мужичок, как две капли воды похожий на Одена, только обширнее в несколько раз. Братья обнялись. Из дому высыпали прочие родичи, чтобы приветствовать семью. На лицах Иголки и Хельги оттаяли скромные и нерешительные улыбки. Ситрик постоял около семьи немного и, в который раз накинув на голову слетевший худ, быстро ушёл скорее прочь от богатого двора. Он там был не нужен, он там был чужим.
– Богомолец! – негромко окликнула Иголка, почувствовав, что человек, стоявший у неё за спиной, вдруг исчез.
Никто ей не ответил. Она огляделась вокруг и крикнула:
– Богомолец, где ты?
Нигде его не было.
– Полно тебе кликать его, Иголка, – покровительственным тоном произнёс старший брат. – У него своя дорога, у нас – своя. Пусть идёт своим путём.
Ида посмотрела на него обиженно и сердито. Ей хотелось плакать, но слёз уже не оказалось на дне; их вычерпали, вытопили, оставив только острые кристаллы соли в глубине.
– Как его звали? – внезапно спросила она.
– Да как-как. Богомолец же, сама знаешь, – равнодушно бросил брат и окликнул служку, чтобы тот помог донести с пристани резной крест.
Иголка пристыженно приумолкла. Не догадалась, дурочка, даже имени чужого спросить.
Ситрик вышел за ворота города и пошёл к лесу. На незнакомца посматривали с опаской и каждый раз спрашивали, кто он и откуда. Недолго думая, Ситрик отвечал, что он младший сын Одена. Ничего, скоро он уйдёт из города и никто больше не вспомнит о нём и кем он был.
Холь, напуганный своими потемневшими перьями, решил вновь поменять обличье, а потому и шли они в лес, чтобы огненная птица смогла совершить свой обряд вдали от людей.
– Да что же это такое? – бурчал Холь. – Снова сгорел меньше чем за месяц!
– Такого не было прежде? – Ситрик невольно проявил участие. За столько дней пути они с Холем породнились, и теперь он, пожалуй, смог бы назвать огненную птицу своим другом. Что же, в самом деле он теперь друг ветте…
– Второй раз, – буркнул Холь. – Не нравится мне всё это.
– А ты не думаешь, что в этот раз будет то же самое?
– Думаю.
Холь распушил перья, разозлившись.
– Не люблю думать! – каркнул он.
Ситрик усмехнулся.
Лес укрыл своей тенью. Густой мох пружинил под ногами, напоминая телу о том, что не так давно оно так же мягко качалось в ладье. И всё же ходить пешком Ситрику нравилось гораздо больше.
Он глубоко вдохнул сырой лесной воздух, дурманяще пахнущий палыми листьями и грибами. Со всех сторон его обступили тесно ели, угрожающе выставив обломки нижних ветвей. Ситрик бродил меж ними, уходя с тропы, подальше от мест, где могли пройти нарочно иль случайно люди. После стольких седмиц, проведённых в лесу, пусть и с Холем на плечах, он больше не боялся заплутать. Запоминал дорогу, смотрел на приметные черты леса и часто оглядывался, чтобы знать, как выглядят те или иные места, когда он пойдёт назад. По ночам Холь рассказывал про звёзды, что двигались медленнее прочих, и учил по ним держать направление, когда не видно солнца. Бывало, что и сам Холь плутал, терялся в лесу, где не было видно неба, и не раз взлетал так высоко, что исчезал из виду. Летел за облака, чтобы узреть, где солнце. Ни одна птица не взлетала выше той, на чьих крыльях и в чьём сердце горело пламя.
Ели расступились, обнажив заболоченную полянку. Холь придирчиво осмотрел её и решил, что это место ему не подходит. Однако Ситрик задержался, чтобы набрать немного клюквы.
Наконец они нашли подходящее место и длинный плоский камень, вросший в землю, на котором можно было развести огонь. Сухие ветви елей были далеко, и их не должно было обидеть поднимающееся высоко пламя. Ситрик расчистил камень, смёл ветками подальше сухие иглы и листья, что только упали наземь, снёс сухостой, ломая ветви и тонкие, сухие деревца. Не скоро, но был сложен большой костёр, выложенный, как гнездо.
Холь расправил обожжённые крылья, внимательно осматривая их, как в последний раз. Тусклое пламя бежало по сломанным кончикам, сами перья были серее обычного. После он слетел в костёр, куда уронил маленькое пёрышко, и палые иголки занялись сначала неохотно, задымили, а после вспыхнули, как падающие звёзды. Огонь быстро разрастался, пожирая ветви, и Холь заставлял костёр гореть всё ярче и ярче. Он танцевал меж языков пламени, скакал по трескающимся веткам, расправляя крылья. Ситрик был зачарован его движениями. Но вскоре, вспомнив прошлое перерождение Холя, он ушёл, чтобы не смущать себя и птицу. Только оставил Холю часть его вещей, облегчив свою ношу. Топор он на всякий случай, с разрешения, взял с собой.
– Когда вернёшься? – спросил Ситрик напоследок, обернувшись к костру.
– Ближе к вечеру, не раньше. Был бы рад иначе, да только не думаю я, что совладаю с собою и мыслями, когда позволю своему телу сгореть. Бывает, что теряюсь я в страхе смерти, – признался Холь. – Как в первый раз.
– Не знал, что ты боишься смерти.
– Всякий живой боится. Я не исключение.
Пришла пора возвращаться в город и искать ночлег.
Он шёл между деревьями, и тонкие пространства меж ними становились всё темнее и плотнее. Воздух холодел, наливаясь морозным духом. Когда Ситрик вышел из чащи на тропу, с неба посыпался мокрый снег, смешанный с дождём, совершенно нежданный в эту пору. Уместен он был бы лишь через тройку седмиц, а то и вовсе через месяц. И пах он какой-то неотвратимой промозглой неизбежностью.
На открытом пространстве на Ситрика тут же напал зубастый ветер. Он посмотрел на небо, на круглую стаю грачей, облетающих в последний, может быть, раз своё гнездовье. Тонкие чёрные росчерки обращались крылатыми пятнами, а потом таяли в снежной пелене. Ситрик прищурился – колкие снежинки и капли дождя лезли в глаза, оседали на длинных ресницах, мешали смотреть.
Испугавшись ветра, он прибавил шагу. Близко виделись уж стена и вал Оствика.
Но куда идти? В какую дверь стучать?
На центральной улице высились дома богачей, но их было мало. Глядя на них, Ситрик понимал, что Онаскан с его застеленными досками улицами да ровными рядами крыш остался далеко позади. Лишь со стороны воды Оствик выглядел богато. На домах сменились и украшения. На каждом теперь под самой крышей висел лошадиный или коровий череп. В их пустых глазницах кое-где торчали сухие стебельки и травинки, точно мелкие пичужки свили в мёртвых костяных головах свои гнёзда. После крещения Онаскана почти все подобные украшения сняли, заменив резными головами драконов или божьими знаками. Здесь же все дома взирали на улицу чёрными провалами глазниц.
Ситрик свернул с главной улицы, вышел за вал, стараясь оказаться как можно дальше от жилища брата Одена. Здесь деревянные дома были скромнее и ниже, больше походили на те, что окружали Онаскан за основными стенами. Не под всеми крышами висели черепа коров иль лошадей – были и собачьи, и козьи. Ситрик постучал в одну из дверей, но ему не открыли, стучал во вторую, в третью… Он занёс руку, готовый постучать вновь, но, сжав пальцы, опустил, отступил. Ситрик посмотрел на тесный ряд хлипких домов, отсчитал от себя на удачу третью хижину и постучал в её дверь. Над головой глухо стукнули кости, и, подняв взгляд, он увидел тугую связку битых птичьих черепов. «Верно, совсем бедняк», – подумал Ситрик.
– Эй!
Ситрик обернулся, решив, что окликнули его. И в самом деле у двери соседнего дома стояла необычайно высокая светловолосая женщина, обернувшая длинные космы грязным платком. Она смотрела прямо на Ситрика.
– Ты звала? – спросил он.
– Да, звала. – Женщина кивнула. – Ты кров ищешь, путник?
– Ищу, – ответил Ситрик.
– Можешь у меня в доме остаться на ночлег, если поможешь.
– Смотря с чем нужна помощь.
– Мой муж пьян. Он лежит и крепко спит, так что я добудиться его не могу. А дети мои ещё не вернулись из леса. Принеси мне воды из колодца. – Женщина принялась баюкать прижатую к туловищу руку. – Я ударилась и теперь не могу удержать вёдра.
Ситрик согласился. Окинул взглядом дом – покосившийся и старый, точно не жил в нём хозяин, который мог починить крышу да выровнять дверь, что неплотно прикрывала вход. Под крышей висела связка птичьих черепов, а у входа лежало трухлявое обрубленное дерево, служившее сиденьем. Ситрик подошёл ближе, и женщина вынесла из дому два ведра, одно из которых было дырявое.
– Эх, хозяйка, в таком ведре я много не принесу. Только дорогу полью.
Женщина усмехнулась как-то хитро, кутаясь глубже в поеденную молью шаль.
– Ну неси тогда в том, что не дырявое. Только придётся тебе два раза ходить.
Ситрик подхватил целое ведро и пошёл к колодцу, уже зная, где тот стоит – он уже проходил мимо него, когда шёл от дома Ликбьёрна к воротам, что прорехой взирали на лес да болота. Идти было не так уж и далеко, несмотря на то что жилища бедняков стояли на самом отшибе. Дул ветер, бросая в лицо мокрый и донельзя мерзкий снег, липнущий к ресницам и губам. Метель усиливалась. Как бы не замела за ночь земли Онаскана первая пурга, такая ранняя, что впору уж говорить о том, что Зима посмела явиться второпях.
Впереди показался колодец, вращаемая часть которого была сооружена из целого дерева с раскидистыми и ухватистыми корнями. Ситрик опустил ведро, принялся крутить выглаженные и наполированные тысячей рук корни, помогая ведру быстрее свалиться. Наконец раздался плеск. За спиной уж показались ещё люди, что пришли за водой, а Ситрик всё поднимал ведро.
Схватившись за ручку, вытянул, но не успел поставить на твёрдую поверхность, как вскрикнул, уронив ведро. Расплескалась вода, намочив ноги. Ситрик схватился за борт колодца, пытаясь унять участившееся дыханиее – сердце его точно хотело вылезти наружу через горло.
– Э! Руки дырявые?! – кричали за спиной.
А Ситрик всё смотрел на красную густую жидкость, что растекалась по земле, но влажная пресытившаяся почва уже не могла впитать в себя кровь, и та текла вниз по дорожке ленивым ручьём. Руки вновь были забрызганы.
Ситрик мотнул головой, зажмурился так, что перед глазами заплясали белые звёздочки, а как раскрыл веки, так не увидел ни крови, ни брызг на рукавах и пальцах. Привиделось…
Он снова опустил ведро, торопясь набрать воды, чтобы не разгневать собравшийся люд. На этот раз та осталась прежней чистой влагой.
Ситрик принёс первое ведро, и женщина, встретив гостя у покосившейся оградки, попросила слить воду в лоханку.
– Я подумала приготовить сегодня похлёбку, – вдруг произнесла она, заглядывая Ситрику в лицо. – А принеси-ка мне три ведёрка.
Тот нехотя кивнул. Лицо у женщины было красивое, и возраст его ничуть не испортил. Была она в тех годах, когда старшие дочери рожают уж первых детей, да только тело её осталось сильным, как прежде, и глаза – пронзительными, лукавыми да смеющимися. Лишь говорила она, странно натягивая губы, будто боялась показать зубы.
Вскоре Ситрик принёс и второе ведро, так же слив воду в лохань. Женщины на этот раз не было. А когда дотащил он третье, то у раскрытых дверей стоял худой мужик с шальными глазами. Был он в одних лишь штанах, будто холод вовсе не трогал его. Голый бледный торс украшали серо-чёрные округлые символы, что шли от сердца его к шее и сухим рукам. На груди на затёртом вощёном шнуре висел простой деревянный оберег, смотревшийся на фоне узоров какой-то нелепой издёвкой.
– Что, брат, заблудился? – добродушно ухмыльнулся мужик, выдыхая парок и скаля синеватые редкие зубы. – Храм – это туда. – Он кивнул в сторону, и Ситрик, переведя взгляд, увидел в плотном снежном воздухе высокие покатые крыши.
Ситрик оробел. Он не успел и представиться, а мужик уж всё о нём знал.
– Хозяйка этого дома, видимо, твоя жена, попросила принести воды и помочь по хозяйству, чтобы я мог остаться у вас на ночёвку, – тихо, но твёрдо сказал Ситрик, тщательно скрывая свою робость.
Мужик цыкнул языком, по-звериному приподняв верхнюю губу, и оглянулся в тёмный проём за дверью.
– Ракель! – позвал он. – А что это тут за парнишка ошивается?
– Ой, да пусти его! Пусть проходит, – раздался голос хозяйки.
Внутри было немногим теплее, чем снаружи, грязно. Пахло козьей мочой и сеном. По низким потолочным балкам пробежала мышь, но тощий серый кот, почуяв гостя, скорей шмыгнул на улицу под ногами Ситрика. Мужик повёл гостя поближе к очагу. В дальнем углу при свете двух лучин пряла на веретене сама хозяйка. Рядом с ней на скамье, сгорбившись, сидела девчонка и вычёсывала шерсть.
Ситрик оставил около выхода свои вещи и усмехнулся. Были в доме помощники, однако Ракель зачем-то решила испытать его.
– Проходи, брат, будь как дома, – изобразил гостеприимного хозяина мужик.
– Оделся бы хоть! – прикрикнула на него Ракель. – А то как спал, так и к гостю вышел.
– Что это, я не люб тебе таким?
Женщина хохотнула трескучим сорочьим смехом, не отрывая глаз от скручивающейся нитки. Мужик цыкнул и на жену.
– Хэй, мелкая, – окликнул он дочь. – Принеси-ка что-нибудь к столу. Хоть кусок хлеба.
Девочка подскочила. Ракель недоверчиво и сурово посмотрела на мужа, но тот отчего-то был непривычно щедр с незнакомцем. Девочка робкими движениями смахнула со стола крошки, поставила три кружки, положила бережно хлеб, завёрнутый в полотенце, и вонючий козий сыр. Вода для приготовления похлёбки только-только начала волноваться на огне, толком не закипев. Сделав дело, девочка снова юркнула в свой уголок, прячась. Ракель, недобро сощурив глаза, отложила в сторону веретено и поднялась со скамьи. Под низкой покосившейся крышей дома она выглядела неимоверно высокой, точно в роду её были великаны.
В это время муж Ракель занял место во главе стола, а сама хозяйка села по правую руку от него. Ситрику отвели место напротив. Он боялся первым притронуться к хлебу, хоть и голод съедал его жестоко изнутри. Еда, которой поделились с ним Оден и Ида, закончилась ещё утром, а большего просить он не смел.
– Я Нидхи, а это моя жена Ракель, – представился хозяин, а его жена кивнула, чуть опустив ресницы. – А тебя как звать?
Ситрик медлил, отчего-то боясь представиться. Нидхи смотрел на него по-прежнему так, будто сквозь кожу да рёбра видел всё нутро. Наверное, раскусит его враньё сразу, как то вылетит изо рта кривокрылой птицей. Ситрик не был хорош во лжи.
– Можете дальше звать меня путником, – наконец произнёс он. – К такому названию я уже привык.
– А откуда же ты, путник?
– Из Онаскана, – ответил Ситрик.
– Чего ж это в Онаскане тебе не сиделось? – Нидхи усмехнулся, показывая редкие зубы.
Ситрик оставил этот вопрос без ответа.
– Видел я, как ты пришёл вместе с семьёй Ликбьёрна. Слух уж о тебе пустили, что ты племянничек его. Да чего ж тогда с ними не остался? У них-то дом большой. Все жители Оствика бы уместились. Да сожрут меня раки, коли я не прав! Поговаривают, что дом богаче обставлен, чем поместье нашего удачливого скромняги хёвдинга.
– Я не родственник им. Слухи врут.
– Так и знал. А что привело тебя к нам, путник? Почему в мой дом пришёл? – откинувшись спиной на стену, спросил Нидхи, облизав губы.
– Я стучал в другие двери, но никто не хотел пускать меня к себе, – вздохнул Ситрик, зевнув. Его начало размаривать от спёртого воздуха и скудной, но сытной пищи. Он сильно устал за время речного похода.
Ракель всё это время хранила язык за зубами и поглядывала свысока на Ситрика, сложив руки крест-накрест на коленях. Её изящные зелёные глаза казались двумя драгоценными камнями, и на её плутоватый взгляд Ситрику почему-то захотелось ответить недобро. Что-то нехорошее было у неё за душой.
– Да тебе б никто и не открыл, – вдруг сказала Ракель, и от низкого голоса её, звучавшего жерновом в тесноте жилища, по спине Ситрика пробежали мурашки. Одолевшая было дрёма жужжащей мошкарой вылетела из его головы.
– Почему же?
– Так праздник сегодня… путник. – Она закрыла рот рукой и дальше говорила в ладонь: – Все в храме с заката солнца стоят и ночь целую ещё там будут. Не помнишь, что ли?
Ситрик вспыхнул.
– Я был в дороге, почти не считая дней. Как уследить мне за праздниками?
– Должен был. – Её руки снова опустились на колени и сложили пальцами замок.
«День Архангелов!» – быстро догадался Ситрик, и досада уколола его сердце. Он и правда думать забыл о святых. Ракель уязвила его, надавила на рану, и он разозлился, сам того не ожидая от себя.
Ситрик посмотрел на Ракель открыто, дерзко и, как ему подумалось потом, с излишним вызовом. Он устыдился своей откровенности, но не показал этого хозяйке, выдержал её тяжёлый зелёный взгляд. Не пристало ей так зло и лукаво смотреть на него.
– А вы сами чего не на мессе?
Ракель и Нидхи хором расхохотались, будто услышали хорошую шутку. Смеясь, хозяйка не забыла прикрыть ладонью рот. Рукав её платья задрался, и под ним сверкнул прежде спрятанный позолоченный браслет, какие лежат обычно в богатых кладах да украшают руки знатнейших женщин. Ситрик прищурился, разглядывая его, а потом, поняв, что держит пристальный взгляд слишком долго, поспешил отвести глаза.
– Да я и сам не сообразил-то, чего это пусто вдруг стало, – хлопнул себя по лбу Нидхи. – Всё гадаю, куда брат с женой своей запропастились? Ну, путник, повезло тебе! Займёшь их место. Есть где спать тебе.
Ситрик пожал плечами, тихо поблагодарил и отправил последний кусок хлеба в рот. За его спиной раздался шумный вздох. Ситрик, вздрогнув, обернулся. На него, выпучив свои странные глаза, смотрела голодная коза. Она ткнулась носом в плечо Ситрика и потянула зубами за краешек худа, так что нож на миг показался из-под одежды. Нидхи рассмеялся, а Ракель, напротив, замолчала, сверкнув глазами, и подалась вперёд.
– Уйди от меня, – шикнул Ситрик на козу, поймал её за рог и отвёл головой в сторону. Коза заупрямилась и, извернувшись, больно укусила его за руку. – Ай!
Нидхи вовсю залился смехом. Его жена снова закрыла рот ладонью, мелко и дробно захохотав. Ситрик вспыхнул, залился краской и, встретившись взглядом с Ракель, злобно скрипнул зубами.
– Ой, уморила, рогатая! – смахнув с глаза накатившую слезу, воскликнул Нидхи.
Ракель шикнула на дочь, чтобы та привязала козу, и девочка, поманив её сухарём, скорей засеменила к дальнему углу жилища. Сама хозяйка поплотней закуталась в своё тряпьё, привалилась к стене, оставаясь при этом какой-то неестественно прямой и высокой.
Вода закипела, и Ракель властно окликнула дочь, чтобы та приготовила на всех похлёбку. Девочка, вжав голову в плечи, тут же ринулась к очагу. Сама же Ракель и не пошевелилась, лишь принялась поглаживать ранее ушибленную руку. Ту, что тайно была украшена браслетом.
Ситрику это не нравилось. Что-то неладное почувствовал он и снова бросил быстрый взгляд на ладони Ракель. Та будто догадалась, о чём думает он, и теперь не поднимала рук. Под грубой тканью было не разглядеть звенящих позолоченных пут.
«Воровка, – подумал Ситрик. – Воровка да верная служка старых богов. Даром что представляется именем Ракель, будто была крещена по правилам».
Ошибся он домом. Ох ошибся…
Надобно уйти прочь, пока не ободрали до нитки.
Он приподнялся из-за стола и спросил у Ракель, может ли он выйти из дому. Хозяйка подняла на него глаза, и Ситрик замер. Он точно провалился в глубокую яму, что была на дне каждого из её зрачков.
Нидхи чего-то болтал нескладное про метель да погоду, точно говорил сам с собой, не видя, что Ситрик не слушает его, а лишь смотрит дико и зачарованно на его жену. Не отрывая взгляда…
Зелёный свет её глаз проникал в его сознание, подчинял, подавлял, смущал, и в смущении этом рождалась бессмысленная злость. Нидхи постепенно ушёл в тень, скрылся, как и его бледная, затравленная дочь. В жилище словно осталось два человека – лишь Ситрик и Ракель. Она подалась вперёд, приподняла гордый подбородок и точно нависла грозовым иль снежным облаком над гостем, но при этом даже не шелохнулась в своём гнезде из тряпья. Ситрик смотрел в её зелёные глаза, как на золото, а она глядела в его бесцветные, точно в замутнённую небесным отражением воду, и видела в них свою золотую чешую, скрытую многими слоями оборванной одежды. Сердце Ситрика заколотилось испуганно, но на девятом ударе затихло, успокоилось, доверилось.
– Куда ты собрался? – произнесла она совершенно ласково. – Останься здесь.
Ситрик тряхнул волосами, пытаясь сбить наваждение, сковавшее его. На краткий миг это даже удалось. Он будто бы вынырнул из холодной колодезной воды и наконец-то набрал в лёгкие воздуха. Он отшатнулся и, догадавшись больше не смотреть в глаза Ракель, быстро приблизился к двери, пряча взгляд.
Но хозяйка дома вдруг выросла перед ним из пустоты, схватила за руку, оцарапав кожу. Ситрик выхватил ладонь, на которой налились яркой кровью тонкие следы ногтей. Не поднимая головы, он снова попросился выйти, но Ракель лишь рассмеялась, на этот раз не пряча губы и зубы за ладонью – гость смотрел в пол.
– Никуда ты не пойдёшь, путник. Оставайся с нами. – Её голос прозвучал прямо в голове, и слова проникали в мысли, заползали в них, как длинные черви или поганые холодные змеи.
Ситрик оттолкнул Ракель, но тут же его крепко и грубо схватили за плечо и отшвырнули обратно к столу. Нидхи стал рядом с женой, закрывая путь к выходу.
– А ну. Не тронь её, – медленно произнёс Нидхи. – Она тебя, дурак, приютила, накормила, а ты куда собрался? Что, даже не отблагодаришь как следует?
– В самом деле, куда это? – Голос Ракель звучал куда миролюбивее. Но это не делало её менее опасной. – Останься.
Она выдохнула последнее слово, и Ситрик, усевшись обратно за стол, опустил потяжелевшую голову в ладони. Он плотно закрыл веки, однако продолжал видеть перед собой глаза Ракель. Он упал в них и, казалось, больше не выберется. Слишком глубоко. Слишком темно.
Ситрик не знал, сколько просидел так, пытаясь вытравить из головы образ Ракель, да только когда смог раскрыть глаза, то увидел, что девочка уж управилась с похлёбкой, а хозяин и хозяйка дома стучат ложками по полупустой общей миске. Рядом сидели двое мальчишек и ещё одна девица, совсем уж взрослая. Лицом она очень уж вышла похожей на Ракель, только глаза были другие. Обычные. Все были одеты бедно и грязно.
Ситрик, потирая виски, наконец поднял голову, попросил воды. Ракель отчего-то сама в этот раз поднялась из-за стола и подала Ситрику чашку, наполненную до краёв. Он заметил, что ногти её были длинные, точно ей в жизни не приходилось работать. Ситрик смотрел лишь на руки, боясь поднять взгляд, чтобы не встретиться вновь с лукавыми зелёными глазами.
– Рада, что ты решил остаться, – проговорила она.
Ситрик взялся за чашку, нерешительно отпил, пробуя на вкус. Это было лёгкое ячменное пиво, но вкус у него был дрянной, кислый. Ситрик скривился.
– Пей, а не то обидишь хозяйку дома. – По голосу Ракель было понятно, что она улыбнулась.
Он снова пригубил напиток, и на этот раз тот показался ему не таким противным. Ситрик быстро осушил кружку, пытаясь унять боль и сухость, что стояли в горле. Попросил ещё. Ракель мелодично рассмеялась, прошла мимо, шурша рваными подолами и звеня бубенчиками в волосах. Ситрик не видел и не слышал их прежде.
– Мы сами варим пиво, – произнёс Нидхи. Голос его был довольный. – Такого никто больше не делает. Только мы. Во всём Онаскане не найдёшь рецепта лучше. Может, отведаешь с нами чего покрепче?
– Боюсь, что у меня слишком сильно разболелась голова, – ответил Ситрик.
– Да брось! Пей, богомолец! Угощаем ведь.
Богомолец?
Ситрик нахмурил брови, пытаясь вспомнить, когда успел сболтнуть лишнего. В голове все мысли плыли и путались, сбиваясь в одну, что звучала нелепой сумятицей, так что не припомнить…
– Я не буду, – произнёс Ситрик.
Дети Ракель тихонько засмеялись. Нидхи цыкнул на них, заставляя замолчать.
– Эй, богомолец! Уже дети над тобой смеются. Садись с нами да бери в руки кружку с пивом! Отказ не принимается.
Ситрик услышал, что Ракель уж переливает из щербатой миски пиво в его кружку, расплёскивая жидкость по полу и пачкая подолы платьев. Она даже не обращала на это внимания. Услышал, как стукнуло дно кружки по столу, как Ракель снова уселась на своё место.
– А ну идите погуляйте, пока тут взрослые свои дела решают, – прозвучал её голос. И дети недовольно заворчали.
– Там метель! – говорили они, но Ракель была непреклонна.
– Если замёрзнете, то идите в церковь. Пусть не думают о нашей семье дурно только лишь потому, что мы не ходим на мессы.
Прогремели отодвигаемые стольцы. Тепло одевшись, дети вскоре вышли, напустив в жилище холодный воздух. Ситрик зябко дёрнул плечами. В голове посветлело. Он посмотрел на дверь, что снова неплотно закрылась, и вспомнил, что ему нужно поскорее покинуть жилище Нидхи и Ракель. Вспомнил золотые браслеты, которые успел увидеть на руках хозяйки, серебряный звон бубенчиков да её взгляд, держащий его, точно пса на привязи.
Надо уйти.
Надо уйти…
В горле снова поселилась сухость. Ситрик прокашлялся и, не задумавшись, потянулся рукой за кружкой, чтобы смочить горло. Он глотнул чуть-чуть, и на языке стало сладко. Напиток был другой. Вкусный, как самый лучший онасканский мёд, что подают только на тризнах и свадьбах. Невольно Ситрик снова сделал глоток.
– Что, нравится? – спросила Ракель.
– Да, – негромко ответил Ситрик. – И вправду, вкусный напиток. Но он не похож на пиво. Что это?
Ракель снова рассмеялась, и смеху её вторил звон бубенцов.
– А ты не верил, богомолец, – подал голос Нидхи. – Садись с нами. Нечего нос воротить.
Ситрик подчинился. Лёгкость разлилась по его телу лишь от пары глотков, расслабляя мышцы и даруя нраву прежнее, уже позабытое кроткое послушание. Он поднялся с края лавки и развернулся лицом к хозяевам, сидевшим напротив него. Ракель пристально следила за каждым движением, точно кошка, решившая поиграть с листом, что катает по полу сквозняк.
– Пей, не стесняйся, – проворковала она, и низкий голос её звучал нежно, как песня, срываясь в тонкое, еле слышимое шипение. От перезвона бубенчиков в её распущенных волосах гудело в голове.
Ситрик выпил ещё глоток и вновь повторил свой вопрос:
– Что это?
– Слухи говорят, что ты ищешь колдуна, богомолец. – Нидхи самодовольно улыбался.
– Слухи?
Нидхи хохотнул и продолжил.
– Мы зовём этот напиток колдуном. Может, его ты искал?
Ракель расхохоталась громко, и бубенцы затряслись на тонких косичках, что терялись в копне её спутанных светло-русых волос, отливающих желанным золотом в свете домашнего пламени. Ситрик впервые увидел её острые, заточенные зубы и длинный алый язычок, что прыгал по губам, облизывая их. Она улыбнулась ему, и Ситрик застыл, не желая теперь уж оторвать взгляда от Ракель. Её наружность, совершенно чуждая его представлениям о красоте, пленяла, зачаровывала, подавляла, подчиняла…
Он убил бы себя, если бы она повелела ему. Не задумываясь и не теряясь в собственных мыслях, что стали совершенно ненужными и бесполезными.
– Что ты прячешь у сердца, путник? – ласково произнесла Ракель, опуская локти на стол.
Рукава её платья спустились к локтям, обнажив белую кожу, окованную золочёными браслетами искусной работы. Они со звоном стукались друг о друга при каждом её движении. Всё тело её звенело и шумело, металлом иль золотой чешуёй, и чарующим звуком этим полнилась голова, расплёскивая остатки мыслей, как прежде Ракель расплескала пиво. Они текли уж по полу, сбегая и спотыкаясь друг о друга.
– Что я прячу? – повторил Ситрик и коснулся худа, нащупывая пальцами то, что нёс, точно грех.
Рука его медленно, но уверенно нырнула под одежду, развязала узелок на кожаном шнурке и вместе с ножнами выложила на стол нож. Дорогой металл с глухим и обиженным звоном лёг на дерево. Потом пальцы так же покорно сняли с шеи серебряную цепь.
Ракель, радостно улыбаясь и с жадностью смотря на богатый нож, потянулась было пальцами к цепи, но, заметив оберег, отдёрнула руку, зашипела.
– Убери это, спрячь от меня, – тихо сказала она. Ситрик подчинился.
Когда оберег спрятался в его ладони, на лице Ракель опять показалась острозубая и пугающая, но искренняя и чарующая улыбка. Она взяла нож, оголила его, взглянув небрежно, без знания, на отличный клинок. Глаза её усмотрели руны, что шли ободком на костяной рукояти, повторяя несколько слов из молитвы, и она, скривившись, спрятала нож обратно в ножны.
– Я оставлю его себе? – Раздвоенный язык облизал губу, и Ракель, одной рукой схватившись за нож, другой потянулась к поцарапанной ладони Ситрика, что покоилась на столе подле кружки. Она коснулась его пальцев, и Ситрика бросило в дрожь.
– Конечно, – без всякого сомнения ответил он.
Нидхи шумно шмыгнул носом. Не мог он смотреть на это, до дрожи, до безумия боялся, точно самого его обдирают как липку. Ракель же улыбалась счастливо, посмеивалась над растерянным видом Ситрика, что сжимал в ладони свой оберег. Его литые грани больно, до крови, врезались в кожу, но он не обращал на это внимания. Тупое чувство било его в лоб, заставляло покачиваться всё тело.
– Ты ведь не богомолец, мой дорогой? – ласково спросила Ракель гостя.
Ситрик пусто посмотрел на неё, моргнул, но зелёный свет и золотой змеиный блеск не уходили из глаз его.
– Нет, – глухо ответил он.
Ракель рассмеялась снова, теперь показывая жемчужные зубы.
– Нидхи, дорогой, чего же ты зовёшь его богомольцем? Он такой же, как мы.
– Отчего же не звать, – буркнул хозяин дома. – Его оберег прожигал мне глаза даже сквозь одежду, под которой был спрятан. Невыносимый, сильный оберег.
– А ну-ка спрячь его обратно, путник, – велела Ракель.
До Ситрика наконец дошла боль. Он разжал ладонь и удивленно посмотрел на окровавленный оберег, чуть погнувшийся, и глубокие красные вмятины на коже. Долго пытался осмыслить, откуда они и почему он снял с шеи цепь. Не понимая ничего, он покачал головой и вернул оберег на место. Пальцы мелко подрагивали.
– Простите, – пробормотал Ситрик и глянул жалко на Нидхи.
Тот смотрел на него строго и устало, отчего-то лишившись своей прежней нетрезвой весёлости. Его тёмные глаза теперь были чернее самой чёрной ночи.
– Очаг почти погас, – заметил он и встал из-за стола.
– Пусть будет темно, – сказала Ракель. – Лучше накорми скот. Мы сегодня про него совсем забыли.
Нидхи послушно кивнул, поднялся с места, поиграл сухими мышцами плеч и удалился.
– Оставайся ночевать, путник, не бойся, – на этот раз Ракель обратилась к Ситрику. – Ты достаточно заплатил за ночлег.
– Заплатил?
Ракель лишь улыбнулась ему и пригубила свой напиток. Ситрик последовал её примеру. Он быстро хмелел, но тело его не горячилось, наполняясь слабостью и ломкостью, а, наоборот, холодело, точно с каждым глотком он всё глубже опускался в глубокие воды, у которых не было дна. Он пил, уже нетерпеливо дожидаясь, когда скроется в этой ледяной воде с головой, захлебнётся, чтобы стать счастливее.
Ракель поднялась из-за стола, обогнула его и села рядом с Ситриком. Слишком близко. Её бедро, окутанное в тряпьё, касалось его ноги. Он отстранился, заглянул в кружку и с удивлением обнаружил, что та пуста.
– Что же ты молчишь, что всё уж выпил? – спохватилась Ракель.
Она подняла со стола миску и протянула ему, звеня спускающимися к локтям браслетами. Ситрик подставил кружку, и пенящийся напиток обрушился маленьким водопадом. Губы жадно припали к шершавому краю, будто Ситрика терзала неодолимая, горячая жажда. Он сделал глоток, наслаждаясь сладостью, что разливалась сначала по рту, а после по всему сознанию, добиралась по венам до кончиков пальцев. Ракель принялась пить прямо из миски, и питьё сочилось сквозь трещины в посуде, заляпывая её и без того замызганное платье. Она смотрела с интересом на Ситрика, продолжая сидеть рядом.
– Тебе хватит, – прошептала она и коснулась его руки, когда Ситрик осушил и эту кружку.
– Я хочу ещё.
– Хватит. – Голос её шипел.
Ракель допила всё, что осталось на дне, скривилась, сморщилась, облизала тонкие губы, собирая языком замершие на них капли.
Вернулся Нидхи и, обнаружив, что напиток весь выпит, принёс откуда-то и для себя кружку. Питьё дымилось, и тонкие струйки дыма складывались в змей, текучих, витиеватых да закручивающихся узлами, что тут же таяли, поднимаясь к потолку уже неразборчивым светлым месивом.
– Что это? – хрипло повторил Ситрик. Тело перестало слушаться, это пугало и радовало одновременно. Он зачарованно смотрел на змей, что плели свой танец над питьём.
– Колдун, – ласково произнесла Ракель.
– Я ищу колдуна. – Ситрик отчаянно ухватился за ускользающую мысль. Из-за чего-то же он оказался в Оствике? В доме Ракель…
Хозяйка захохотала. Она распушила волосы, и по её плечам рассыпались золотые кудри, и каждый локон был похож на витую блестящую змею. Ракель покачала головой, и пряди, украшенные бубенцами и тонкими косичками, зазвенели, точно кошель, полный монет.
Нидхи смотрел на свою жену восхищённо, с бескрайним обожанием. Пропала та грань, что на миг разделила их единое целое…
Змея без хвоста с двумя головами о концах. Грызёт и точит корни. Нежно шепчет в раны, лакая тонким и острым язычком кровь бессмертного.
В голове шумело. Ситрик покачнулся и попытался встать из-за стола, но Ракель поймала его за руку, усадила обратно. Его бил озноб. Он зажмурился и долго не поднимал век, пытаясь противиться, но глаза Ракель и её золотая чешуя были повсюду. Он сглотнул подступившую слюну, тяжело поднял трясущиеся руки, пряча в них лицо.
– Останься со мной, – прошептала Ракель.
Ситрик поднял на неё лицо. Она смотрела почти любовно, но перед глазами плыло, и ничего не было понятно, кроме двух чёрных колодезных ям, что проткнули его сознание иглами.
– Или я не полюбилась тебе? Раз так хочешь уйти…
Ситрик не понимал и половины слов, лишь смотрел то на глаза Ракель, то на её блестящие губы.
– Что мне сделать, чтобы ты остался? – спросила она, и тут же губы её растянулись в улыбке. Раздвоенный язык заплясал меж треугольных зубов.
Ракель подняла к лицу руки, точно намереваясь омыть его. Провела ладонями от подбородка до лба, а после по волосам, оглаживая их. Она смыла прежнее своё лицо, и вот уже Ингрид смотрела на Ситрика, продолжая скалить змеиные зубы. Лишь глаза остались зелёными да никуда не пропали бубенцы с тонких косичек. Ингрид потрясла руками, точно убирая с них налипшие брызги, а после потянулась к Ситрику всем телом. Она прижалась грудью к его плечу, и глаза её смотрели так нежно и требовательно, что он не мог противиться.
Всё тело дрожало от холода и желания. Ситрик провёл рукой по подбородку Ингрид, и ресницы её дрогнули от удовольствия. Она потянулась губами к его раскрытому рту, но Ситрик замер нерешительно, продолжая гладить пальцами точёный контур её лица да трогая бархатистую мочку уха.
– Поцелуй меня, – потребовала Ингрид, и Ситрик послушно припал к ней в тот же миг, будто всё это время ждал разрешения.
Сердце рвалось из груди, а в голове точно расплескался сладкий яд. Её раздвоенный язычок скользнул ему в рот, обжигая. Ситрик повторил за ней, желая научиться, и на его языке остался вкус напитка, но более яркий и насыщенный до горечи и остроты. Больше всего вкуса было на острых зубах, что будто сочились этим вкусом. Ситрик не мог оторваться от губ Ингрид, не мог лишить себя этого чувства. Он запустил руку в чёрные жёсткие волосы, привлекая к себе её и прижимаясь к ней крепче. Он целовал её и пил, как воду из полного кувшина.
Ингрид отстранилась. Губы её, влажные от поцелуя, растянулись в довольной улыбке. Ситрик хотел снова припасть к ней, но она встала из-за стола и потянула его. Он поднялся следом, не выпуская её сильное тело из рук. Она провела рукой по его плечам, маня и увлекая за собой. Голова кружилась, точно окутанная остервенелым вихрем. Ситрик и не заметил, как оказался на сене. Он лежал и смотрел в свод крыши, над которой гудела метель, и перед глазами по кругу летали маленькие огоньки. Рядом с ним сидели на сене Ингрид и Нидхи, и тела их были сплетены в одно.
Ситрик прислушался к гулу ветра, и на миг ему показалось, что змеи оплели его ноги, стягивая кольца всё больней и отчаянней. Он вскрикнул, попытался их сбить, но они цепко схватили его, повалив на пол. Дыхание остановилось, сердце колотилось где-то в горле, и Ситрик испугался, как бы оно не выскочило из его раскрытого рта.
Пьянящее ощущение жажды и желания исчезло.
Он лежал на сене, и повсюду в сухой траве копошились змеи, стрекоча раздвоенными языками. Сначала ползали вокруг, оплетая несмело руки и ноги до окоченения и дрожи, а после бросились на тело, рассыпав бусинами страх. Они жалили, кусали, мучая и истязая. Всё нутро немело, тогда как кожа покрывалась горячей испариной. Ситрик тяжело закашлялся, перевернулся спешно на живот, и изо рта его выпала чёрная змея и поползла по полу, оставляя за собой влажный и скользкий след. Она скрылась в сене, зарывшись в нём, и сплелась в чёрный трескучий клубок с прочими змеями. Ситрик проводил её ошарашенными глазами, а после провалился в короткое забвение.
Нидхи оторвал губы от уст жены и посмотрел туда, где, как казалось ему, был богомолец, и нашарил его на полу.
– Иди к нам, путник, – прошипела Ракель, тряхнув рукой, и снова звон серебра и золота рассыпался по воздуху, отражаясь в нём бесчисленными осколками.
Ситрик приоткрыл глаза, попытался подняться, но тело не желало этого. После того как змея выползла из его рта, с него точно спало помутнение. Ракель вновь была собой. Одежды не было на ней, и лишь звенящие волосы частью скрывали её наготу.
– Ну иди же, – обиженно позвала она.
– Я не могу, – признался Ситрик и вдруг рассмеялся.
Он потянулся рукой к Ракель, точно желая коснуться её волос, а она нависла над ним, смеясь и дурачась. Она прильнула к нему, прижалась, стянула с него худ и расстегнула пуговицу на рубахе. Её холодные пальцы коснулись ключиц, провели по шее. Губы накрыло поцелуем требовательным, настойчивым. В нём не было уже ничего трепетного и нежного, и ощущение страсти наполнило опустевшее тело. Ситрик жадно слизывал с губ её и острых зубов сочащийся сладостный сок. Ему хотелось большего. Чуткие пальцы его скользили по обнажённому телу, изучая его. Он чувствовал губами, как улыбается Ракель, направляя его руки.
Она повалилась рядом, запустив руки ему под одежду и ослабив шнурки штанов. Нидхи что-то негромко бурчал, разговаривая сам с собой, полулежа на стоге. Лицо его было спокойно и приятно, но он смотрел куда-то в потолок, и Ситрику тоже захотелось посмотреть наверх, но вместо крыши он увидел небо, обросшее чёрными перьями и крупными птицами. Он смотрел на них заворожённо, пытаясь разглядеть среди их чёрных крыльев ту белую птицу, которая вела его так далеко…
Наваждение подёрнулось молочной плёнкой и куда-то отступило. Ракель ласкала руками, губами и дыханием. Волосы её и раздвоенный язык жалили нежную кожу. Чувство, показавшееся чужим, но сладостным, охватило судорогой его тело. Ситрик зажмурился, хватая ртом воздух, задыхаясь. Когда он открыл глаза, птицы исчезли, оставив лишь однородную темноту.
– Куда ты хоть всё смотришь? – удивлённо спросила Ракель, заглянув ему в лицо, и упала на сено рядом. Её рука соприкоснулась с щекой Ситрика, и он почувствовал холод, который быстро таял, забирая его тепло себе.
Ракель внимательно вглядывалась в несуществующее небо над своей головой, пытаясь увидеть в нём хоть что-то, что могло заинтересовать Ситрика.
– Ну и что ты видишь? – потребовала объяснить она шелестящим змеиным голосом.
– Тебя, – просто ответил Ситрик, и Ракель поняла, что он давно уж смотрит на неё.
Она потянулась к нему, обратив прекрасное лицо. Ситрик впитывал зелень её глаз, теряясь в них, путаясь, словно в лабиринте нитей, переплетении ветвей тысячелетнего дерева, что глодали её острые зубы. Губы её влажно блестели в неверном свете, и Ситрику захотелось снова поцеловать их, но такая тягучая слабость наполнила тело, что он не мог и пошевелиться, лишь продолжал смотреть на Ракель. Та, насмехаясь над его бессилием, сама потянулась к его губам, подарила сладостный сок, но тут Нидхи поймал её за руку и подтащил к себе, блестя выпученными глазами.
– Ракель, пока не поздно, мы должны принести жертву! Сегодня первая ночь зимы. Рано пришла она, – громко прошептал он. – Но пусть обходит наш дом стороной, проклятая!
Ракель недовольно застонала. Ей не хотелось вставать с сена. Она отпихнула мужа и вновь прижалась к Ситрику.
– Первой надо зарезать птицу, – продолжал Нидхи. – Пришла пора. Ракель, вставай! Иначе беда будет.
Хозяйка дома потянулась, изгибаясь так, что Ситрик залюбовался её телом, а после поднялась, отряхивая с волос своих сено. И вновь серебряный звон разлился по всему жилищу, но теперь уж голова болела от него. Ей хотелось тишины и покоя. Ракель принялась одеваться, попутно веля Ситрику подняться, и тот, снова и снова натыкаясь на её глаза, покорно шёл за ней, желая исполнить любую её прихоть.
В руках Ракель уже блестел нож, что Ситрик отдал ей. Она уселась за стол, достав свой старый нож, и принялась уродовать им рукоять, пытаясь спрятать под зарубками руны, складывавшиеся в слова молитвы. Она работала так остервенело и яростно, что звон её браслетов ударял по слуху, как молот по наковальне.
Вскоре Нидхи принёс чёрную птицу. Грача, который не успел улететь на юг вместе со своим крикливым племенем. Ситрик даже не подумал о том, как Нидхи сумел раздобыть дикую птицу поздней холодной ночью. Он держал грача крепко, посмеиваясь и заглядывая жертве в глаза, ждал, когда Ракель будет довольна порчей нового ножа. Птица вырывалась, стараясь ухватиться когтями за пальцы, да, выворачивая шею, всё пыталась цапнуть клювом.
– Хэй, богомолец. – Нидхи цокнул языком. – А ты чего так стоишь, будто не с нами?
Ситрик не знал, что ответить. В голове по-прежнему была сладостная пустота, а в конечностях – слабость. Он сел рядом с Ракель, продолжая безвольно смотреть, как она царапает высеченные и залитые коричневым тоном руны. Внутри него снова что-то копошилось, окрашивая душу и сердце чёрным.
Нидхи прижал птицу к доске, лежащей на столе. Ракель наклонилась над жертвой, долго примеривалась, как вонзить ей в шею нож. Руки её ходили плавной пьяной волной. Жесты были изящны, но не точны. Она ухмылялась и смеялась, шутя, что может случайно проткнуть Нидхи руку, а тот лишь с довольным видом скалился. Наконец, Ракель перерезала птице горло, бросив в воздух слова приветствия.
– Здравствуй, госпожа. Прими эту жертву!
На щеки и подбородок её брызнула кровь, она облизала губы и принялась размазывать кровавые капли по своему прекрасному лицу. Ракель отбросила нож, зарылась двумя пальцами в горячую рану. Птица была ещё жива, и её круглый глаз смотрел угасающе на Ракель. Чёрное тельце продолжало сопротивляться, биться в руках Нидхи. Кровь стекала в разбитую миску, капля за каплей наполняя её. Ракель подставила вторую руку, отпила немного из пригоршни, так что по подбородку её заструились алые дорожки. Она отёрла их, перемазав рукава. Ракель вновь набрала крови, чтобы нарисовать знаки рун на своём лице и на лбу Нидхи. После протянула окровавленные пальцы к Ситрику, и тот подался к ней.
– Попробуй, – негромко произнесла она, щуря глаза.
Ситрик слизал кровь с её пальцев, зажмурился, улыбнулся. Выдохнул судорожно, когда Ракель оставила тонкую руну и на его лице. Скупая внушаемая торжественность озарила его.
Тело птицы потихоньку замолкало, переставало биться, наконец уверовав в собственную смерть. Нидхи в пару ударов дорубил птичью шею, и голова отошла от тела, скатившись с доски на стол перед Ситриком. Тот протянул руку к птичьему клюву, поднял голову, рассматривая. Вот почему над дверью висели птичьи черепа… Это была жертва Госпоже Зиме, чтобы та обходила стороною и без того стылое и проклятое жилище.
Ракель же выхватила из рук мужа тельце птицы и принялась играться им, расправляя широкие крылья и поглаживая пёрышки. Она водила длинным ногтем по краю расправленного крыла, не замечая, как кровь с разрубленной шеи всё ещё сочится ей на колени.
– Нидхи, надо повесить его под крышей вместе с остальными птичьими головами, – сказал серьёзно Ситрик.
– Пожалуй, так, – согласился Нидхи.
Он захватил с собой столец, распахнул дверь, так что холод ворвался в жилище, мигом выстудив всё его скупое тепло. За дверью царила ночь, чернея своей насыщенной пустотой.
– Не закрывай двери! – попросил он Ракель. – Темнота хоть глаз коли!
Нидхи поднялся, нашарил руками птичьи черепа, скинул их в снег. Ситрик поднял их, распутал связку. В руке его была длинная и толстая игла – он и сам не заметил, как она появилась у него. Он продел нить в ушко иглы и проткнул глазницу грача, нашаривая отверстие с другой стороны. Руки его вмиг окрасились кровью, но она не пугала, а радовала. Он хотел её видеть. Ракель подала ему отрезанные крылья, что сами собой сгибались и никак не хотели сохранять распахнутое состояние. Ситрик нанизал на нитку и их. Получились уродливые бусы, что наверняка подошли бы Госпоже Зиме. Лучше дара и жертвы для неё не найти…
– Давай-ка сюда низку, богомолец. – Нидхи с трудом отнял у Ситрика черепа, которые тот не хотел выпускать из рук, и, не примериваясь, с одного маху насадил звенящие кости на торчащий из стены штырь.
Ситрик задрал голову вверх, разглядывая новое украшение дома. Горячие густые капли медленно падали ему на лоб, остывая в воздухе, но вновь горячась на тёплой коже. Он открыл рот, и капли стали стекать ему в горло, пробуждая внутри что-то кошмарное. Оно насытилось, согрелось и было счастливо. И Ситрик вместе с ним был счастлив.
Он долго стоял так, а кровь не иссякала, всё стекала медленно, капля за каплей падая вниз. Ракель давно уж заперла дверь, спрятавшись от мороза в своей тошной норе. Нидхи ушёл, и Ситрик остался один, наедине с ветром, пригретым ужасом и белым снегом, что сыпался из неведомой темноты стылыми хлопьями. Не чувствуя, как леденеет пропитанная кровью одежда, он побрёл вслед за ветром, опираясь на него и мешая со своим разгорячённым дыханием.
Он был счастлив. Покоен и счастлив.
Но счастье его было недолгим.
Ноги сами привели Ситрика к церкви, к деревянным стенам, огороженным почерневшей оградой, словно шипами, застывшими на морозе. В снежных вихрях терялись высокие крыши, похожие на башни. Ушей достигло тихое пение, обыкновенно ласкающее слух, но теперь раздражающее нутро.
Ситрик остановился у самой ограды, вперив взгляд в стены с нанесённым на них резным рисунком. Он стоял как заворожённый, взявшись зябнущими руками за ограду, и смотрел на дерево стен, точно на пустоту. Глазам было больно и слёзно, но в душе вместо раскаяния зияла пропасть. Шальная снежинка попала на ресницы. Ситрик смахнул её красной от крови ладонью и пусто вздохнул. Пропасть всё росла и ширилась, и богомолец явственно ощутил, как его, оторвав от прошлого, теперь отрывало безжалостно от настоящего. Огня белой птицы было недостаточно, чтобы вновь запалить без вспышки, без костра ровный свет, какой бывает лишь за мутным пузырём фонаря. Если бы не Ингрид…
Его мутило. Всё тело крупно дрожало, не понимая холода и противясь ему. На коже всё чудились обжигающе ледяные прикосновения Ракель. Ситрик облизал губы, надеясь вновь почувствовать вкус напитка, каким опоили его прежде, но на языке осталась лишь соль птичьей крови. Никакой сладости, слабости и тягучего желания, что будило во всём теле это питьё.
Кажется, он сполз на замёрзшую комьями грязь, привалившись к ограде, сидел на снегу, не чувствуя холода…
Кто-то нашёл его. Или ему привиделось? Был ли это человек или сгусток белой, переметаемой ветром снежной пыли? Он не понимал. Ему становилось всё хуже и хуже.
Нет, в самом деле, его поднимали чьи-то руки, но Ситрик зарычал озлобленно, вырвался, ударив протянутые ладони. В темноте люди походили на змей. Несуразных закостеневших змей, что не были похожи на изящную Ракель.
Вот бы вернуться к ней.
Ситрик добела сжал пальцы, хватаясь за ограду; его захватило странное мерзкое чувство, родное зависти и телесной боли. Мутило, тело охватила дрожь. Но отчего-то он засмеялся. Страшно и хрипло. И смех этот походил на предсмертные крики грача, чью кровь он с таким упоением слизывал с пальцев Ракель.
Но пальцы его ослабели, разжались. Ситрик упал на снег и закашлялся. Тяжело и громко, будто пытаясь выплюнуть на промёрзшую землю собственные лёгкие. По телу его шла волною дрожь, совершенно не похожая на ту томительную судорогу, что на краткий миг парализовала его тело.
С губ его потекла кровь. На этот раз его собственная, горячая, и Ситрик испуганно смотрел на то, как алые капли тонким узором ложатся на снег. Наконец его вырвало, и на землю из его рта выпала ещё одна чёрная змея, гораздо больше и длиннее прежней. Он до боли зажал себе рот рукой, боясь, что из того снова посыплются змеи. Тело перестало быть чужим и непослушным и тут же заныло, разрываемое крупной дрожью и холодом. Ситрик закричал. Сначала от страха, а после проверяя, что собственное горло подчиняется ему.
Он попытался подняться, но вновь упал. Тело, что только-только стало слушаться его, вновь перестало подчиняться. Но на этот раз не из-за чужой воли, а из-за холода и боли. Ситрик попытался сжать пальцы, но руку не получалось обратить в кулак. Кровь отхлынула от его конечностей, пытаясь согреть замерзающее тело. Ситрику хотелось перестать дышать, чтобы больше не ранить больное горло морозным воздухом, уберечь его, но он понимал, что без дыхания ему не прожить.
Почему так холодно? Почему Зима пришла так рано?
Метель перед его глазами стала сбиваться в тугие очертания зверя. В темноте блеснули жёлтые глаза. Ситрик приподнял голову, силясь рассмотреть того, кто шёл к нему, прищурился. Перед глазами всё мутнело и раздваивалось, и Ситрику показалось, что два волка идут к нему, низко склонив головы к земле. Он дёрнулся, испугавшись зверей, попробовал поднять своё безвольное тело, но всё без толку…
Волки приближались неумолимо, лишь перед самым лицом Ситрика собравшись в одного могучего зверя. Серая шерсть блестела, припорошённая снегом, как серебро, но в глазах текло расплавленное жаркое золото.
Ситрик ухмыльнулся, разлепив потрескавшиеся от мороза губы. Он узнал того, кто пришёл за ним.
– Ты хочешь отомстить мне? – почти бесшумно прошептал Ситрик. Он и не надеялся, что волк услышит его. – Наверное, сожрёшь меня, и будешь прав.
Конунг-волк внимательным взглядом окинул Ситрика, а после расставил широко лапы и, задрав голову, завыл, протяжно и призывно. Пение в церкви замолкло. Все звуки оборвались, кроме пронзительного воя, от которого стыло в душе всё то, что оставалось тёплым, омываемое ещё горячей кровью. Закончив одну песнь, волк снова поднял голову и завыл, приподнимаясь на задние лапы, будто желая ввинтить свою песнь в густоту неба, чтобы ветер разнёс её по всему городу и округам.
Когда вторая песня сорвалась лаем, Ситрик услышал торопливые шаги, точно кто-то бежал сюда. Волк обернулся на звук, прижал к голове уши и тут же бросился во тьму, слившись с метелью.
Он ушёл вслед за мёртвой женой, оставив Ситрика одного, уповающего на свой медленно угасающий разум…