Ожидалось, что Совет Восьми также рассмотрит вопрос, если Имперский трибунал не вынесет четкого вердикта. По закону Хастины, должны были присутствовать все Восемь членов, которые проголосуют по любому вопросу, что рассматривался перед ними. Ни господин Шалья, ни Дурьодхан не присутствовали, поскольку их не успели предупредить. Но Шакуни знал, что этого не произойдет. Белый Орел всегда голосовал так же, как и царь, как это было в его обычае; это означало, что, если Видур выскажет иное мнение, это не будет иметь значения.

Царский глашатай выступил вперед, в центр круглого зала, перед царем. Вскинув высоко над головой свой посох, он несколько раз мощно стукнул об пол. Повисла напряженная тишина.

– Я призываю сегодняшнее заседание под председательством Имперского трибунала к порядку! – прогремел Глашатай. – Согласно закону страны, поскольку одно из дел в этот день касается члена царской семьи, главенствующий судья будет освобожден от своих обязанностей за день, и Имперский трибунал рассмотрит три дела, вынесенные на рассмотрение сегодня, – одно уголовное и два гражданских. Уголовное дело относится к делу, возбужденному Карной из касты рештов, в связи с предполагаемым убийством его племянника Судамы, девяти лет, из касты рештов. Два гражданских дела – это имущественные споры, одно из которых возбуждено Аджваном Кундиром, из касты драхм, а другое – Саха Мадрином, из касты кшарьев. Уголовное дело объявляется первым.

Скоморошеский фарс начался.

II

Назначенному Союзом адвокату действительно было не о чем говорить. Он искренне пытался вызвать страсти и эмоции, но рештам, которые купились бы на эти аргументы, не разрешили войти в Залы Правосудия. Шакуни должен был признать, что рисунок, на котором было изображено ужасное, окровавленное лицо Судамы, вызвал сочувственные вздохи, а изложение закона о незаконном использовании трех стрел в общественном месте повлекло серьезные кивки присутствующих. Но это выступление не могло сравниться со словами защитника Арджуны, Сахадева, который пленил Зал своим описанием испытаний сыновей Панду. Сахадев умудрился рассказать обо всем – о попытке убийства в Варнаврате, о побеге от ракшасов из лесов Куру на севере, о том, как они, затаясь и маскируясь, жили в постоянном страхе перед убийцами, – не промолвив при этом ни слова о преступлении, в котором обвинялся Арджуна.

«У него язык поэта», – восхищенно подумал Шакуни.

Наконец, Сахадев перешел к Судаме. Царевич Арджуна не был знаком с покойным и даже не слыхал о нем, следовательно, он не мог испытывать к нему недоброжелательности или иметь злые мотивы, утверждал он. Как и предсказывал Шакуни, Сахадев заодно использовал искусно завуалированные намеки против решта, посмевшего использовать лук. Предсказуемость – это хорошо. Сахадев продолжал намекать на перспективу другого судебного процесса, который обязательно развернется, когда Хастинапур, без сомнения, выследит тех, кто поджег Варнаврат, и отдаст их в руки правосудия. Он буквально нагревал камни на дороге под ногами Дурьодхана, призывая его свергнуть.