– Лучники, приготовиться! – завопила Дождь. – Стрелять по глазам, как только я отдам приказ!

– Надо было захватить с собой свиней, – съязвила Буря.

– Заткнись. Вон они уже.

Айраваты вошли в переулок, и Шишупал попытался медленно протиснуться назад, так, чтобы между ними и зверями оказалось как можно больше солдат.

– Мы умрем, – прошептал он.

– Как интересно! – пискнул Эклаввья, вытаращив глаза.

Внезапно в переулок хлынули солдаты и горожане, которые прятались в домах по обе стороны улицы. Некоторые вырвались из дверей, некоторые появились из темных ниш. Кто-то облил ближайшего айравата кипящим маслом с крыши. Зверь взревел от боли. Погонщик попытался остановить его, но агония всегда подрывает лояльность. Монстр обвил хоботом жезл погонщика и подбросил человека в воздух. Трубя, айрават развернулся и заковылял прочь тем же путем, каким пришел, растоптав по дороге трех греческих солдат, которые не были достаточно проворны, чтобы увернуться.

Разношерстные отряды фермеров и рабочих, крича, выбежали из домов, размахивая горящими факелами, дубинками, вилами и палицами, нанося удары, круша и коля в брюхо айравата. Шишупал был уверен, что они ничего заранее не планировали и их даже ничто не вдохновляло, но он, например, не завидовал их патриотизму. Чем больше тел отделяло Шишупала от верной смерти, тем спокойнее он дышал. Тем временем Серебряные Волчицы глянули друг на друга, и Буря произнесла одно-единственное слово, которое передало суть момента:

– Ура!

Волчицы бросились в атаку, присоединяясь к схватке. Увернувшись от острых клыков айравата, они спешили к греческим солдатам, стоявшим за ним и сражающимся с горожанами. Стоило Волчицам прорваться вперед, и находившаяся позади шеренга женщин-арбалетчиц осыпала погонщика последнего айравата болтами. Удивленный айрават, оставшийся без поводыря, просто остановился и принялся растерянно оглядываться по сторонам, как отец невесты, на которого все перестали обращать внимание после того, как было отдано приданое.

– Вперед! – весело сказал Эклаввья.

Шишупал был только рад оказаться как можно дальше от айравата. Прижимаясь к стене, он наконец проскользнул мимо зверя, но внезапно его внимание привлек безумный смех Эклаввьи. Он увидел, что Якша, вцепившись в шею безупречно одетого грека, прижал его к стене.

– Клянусь Духами, вот ты уродливый ублюдок! – заявил он, вогнав пальцы в глаза мужчине, и, широко улыбнувшись, когда тот закричал, повернулся к Шишупалу: – Посмотри на следы оспы на его лице! Он похож на больной лист!

БУРЯ мрачно улыбнулась, сойдясь в бою с Багряным Плащом. Его копье пробило ее щит. Она отбросила щит в сторону и рубанула сталью. Клинок рассек мужчину от шеи до пояса, и на перчатки Бури брызнула кровь. На другой стороне улицы Рана и Дождь сбили с коня сидящего верхом лучника. Рана рванулась к нему, собираясь убить его, а Дождь развернулась и метнула отобранное у грека копье в другого сидевшего верхом лучника, сбросив его с лошади на булыжники. Буря расхохоталась. Ее наполняла песнь крови – с тех самых пор, как она увидела смеющегося как сумасшедший мальчишку, вонзившего пальцы в глаза переболевшего оспой грека. Песнь крови всегда была заразна. И теперь Буря была настолько пьяна от этой бойни, что чувствовала, что могла бы один на один сразиться с айраватом.