Лёшка впился в бедро зубами, оторвал кусок мяса.

— А знаешь, почему? — спросил Аршахшар.

— Что?

— Почему жалеют?

Лёшка, жуя, пожал плечом.

— Эран, — сказал Иахим, — ударь нашего приятеля чем-нибудь тяжёлым. Кажется, он не умеет себя вести.

Мальгрув отодвинул стул.

— Его здесь ударить или предварительно вынести?

Аршахшар качнул головой.

— А что от этого изменится? — посмотрел он на Штессана. — Я останусь бустан-эрценом, ветром степи, вы — воинами, а Алексей — секретарём.

Лицо его переменилось и расплылось в улыбке.

— Забыли! Басторз! — он, легко вскочив, шагнул к Мальгруву. — Садись, большой воин, кушай! — Степняк чуть ли не насильно усадил великана обратно за стол. — Это не санчак, но тоже вкусно. Кортоз-мехе извиняется. Глупый! Нам с вами ещё вместе за Скрепы идти, потом — ай-шан! — Шикуаку мало-мало каррхашшин делать. Обидно мне просто, злой я был очень на гугуц-цохэна. Всё потерял. Теперь — басторз! Басторз.

Мелко кланяясь Мальгруву, он вернулся на своё место.

— А гугуц-цохэн — это кто? — спросил Лёшка, который из торопливо журчащей речи Аршахшара не понял почти ничего.

Как Шариков. Конгресс, немцы какие-то…

— Гугуц-цохэн — это хозяин твой, — сказал Аршахшар, показав подбородком на дверь кабинета за Лёшкиным плечом.

— И твой, — добавил Штессан.

— И мой, Иахим-мехе, — закивал Аршахшар, — и твой, и Эрана-мехе. Много может гугуц-цохэн, а бежал.

Он продолжил ковыряться в курице, короткими пальцами дергая белое мясо.

— Ты не слушай его, Алексей, — сказал Иахим, отодвигая тарелку. — Каждый видит как видит, но не видит всего.