— Ну а кто ж ещё? — Штессан открыл дверь в Лёшкину комнатку и подвёл его к кровати. — И у нас здесь появился не через дверь. Ложимся?

Лёшка по-лошадиному фыркнул. Это означало: «Что вы спрашиваете?».

— Осторожно.

Иахим, завернув одеяло, опустил Лёшку на заправленный матрас, снял кроссовки, поворочав, ловко стянул куртку. Наклонился.

— Так нормально?

Лёшка только и смог мигнуть, заглядывая в серые глаза ликурта Третьего кнафура. Но потом завозился, пытаясь достать хельманне из карманов.

— Не егози. Сейчас.

Иахим помог, вытряс, выудил и брошь, и кость, и телефон с ключами.

— Сложу здесь, — сказал он, оставляя карманное богатство на полу. — Рукой дотянешься? Только не наступи потом.

Лёшка шлёпнул губами. Иахим присел рядом, вызвав протестующий скрип панцирной сетки. Несколько секунд, упираясь кулаком в подушку рядом с Лёшкиной головой, он молча смотрел куда-то в сторону окна.

— Нам главное Ке-Омм спасти, — произнёс он потом. — Так что если что не так, ты прости нас, Алексей.

Ерунда, хотел сказать Лёшка, но не смог выдавить даже звука. Иахим взъерошил ему чёлку.

— Мы уйдём, и у тебя всё станет по прежнему. А вообще — спасибо тебе за второй шанс, который у нас есть. Ладно, спи.

Штессан вздохнул, поднялся и вышел, погасив свет. Дверь закрылась. Комната сделалась синевато-сизой.

Лёшка лежал не в силах пошевелиться. Было страшновато. Доигрался. Донырял туда-обратно. Через заборы да через двери. Хоть бы предупредили…

В голове плыл туман, и мысли в нём были как болотные огоньки — поманят, поведут и погаснут. О чём только что думал — поди сообрази, когда уже новенький огонёк вспыхнул. За ним, за ним, пока бежится-помнится!

За что, интересно, Иахим извинялся? Не он же виноват. Или чувствует в том числе и свою вину? Но он-то вообще мечник. С чего ему? Может, он за Мёленбека извиняется? За то, что я лежу себе такой, как мумия…

Нет, подумал Лёшка, Иахим — классный мужик. Он бы не стал зря. Отца бы такого. Уверенного в себе, строгого, справедливого.

А не как… Придёт в дым пьяный и давай. Вы все мне по гроб жизни… Тварь, привязала меня детьми… Я тебе кто, бык-осеменитель?

Лицо у отца было продолговатое, мясистое. Лёшка хорошо помнил, как в приступах ярости щёки и лоб его наливались кровью и становились ярко-красными. Словно маска суперзлодея прилегала к глазам.