Аршахшар расширил глаза.

— Ай-шан! — выдохнул он. — Как сказал, Иахим-мехе! Как дедушка Салим-тохтар, когда спрашивали его совета! Дать тебе ножку?

Отломанная куриная нога повисла в воздухе.

— Кончай.

Аршахшар посмотрел на напряжённо выпрямившего спину Штессана и расхохотался.

— Ай, серьёзный какой! Дорогой Иахим-мехе! У нас в степи, когда семья собирается есть санчак, никто не хмурится и не прячет конское яблоко за пазухой. Наоборот, все веселятся, поют песни и рассказывают истории, которых никогда не было.

Лёшка почувствовал, как у него начинает зудеть за ушами. Слова степняка жужжали под черепом, давили на левый глаз. Может он — хельлёйде?

Но Мёленбек вроде ничего не сказал.

— Я пойду, — сказал Лёшка.

— Ай, Алексей-секретарь, а что так? — то ли участливо, то ли насмешливо поинтересовался Аршахшар.

— Устал, — сказал Лёшка.

Ему казалось, что он вполне бодро поднялся, но на самом деле чуть не свалился со стула. Его на полусогнутых повело к косяку.

— Тише, тише.

Штессан неожиданно обнаружился рядом, повернул, приобнял. Они на тоненького, но вписались в проём. Лёшка чувствовал необычную лёгкость в теле и едва не отрубался, головой улетая куда-то в облака, под потолок, но тут же приходил в себя и таращил глаза на Иахима, который как-то очень бережно сопровождал его по коридору.

— Я-а… — начал Лёшка.

Язык отказал. Лёшке очень хотелось проверить пальцем, есть ли он во рту, но было совершенно ясно, что и палец, и сам рот надо ещё поискать. Существуют ли они в придачу к языку? Существует ли сам Лёшка?

Какое-то ойме наяву. Я есть и меня определенно нет.

— Это бывает, — сказал Иахим, едва не переставляя за секретаря вялые ноги. — Ты просто выбрал ца больше положенного.

— Я-а?

Прозвучало удивлённо.