Странно, хольмгрим не покачивался на манер маятника, не закручивался, сверкая гранями, по часовой и против часовой стрелки, но вниманием Лёшки завладел безраздельно. Мёленбек молчал, пальцы Мальгрува всё так же покоились у Лёшки на груди, но в какой-то момент ему вдруг стало казаться, что каким-то образом он словно отделился от тела, поднялся выше и смотрит на себя со стороны.

Комната искажалась, дробилась на сколы, на части, вместе с мебелью, посудой и дверными створками. Стол мутнел по краям. А Мёленбек и Мальгрув представляли из себя ломаные, плохо подогнанные фигуры.

Только через несколько мгновений Лёшка с ужасом понял, что наблюдает за происходящим уже из кристалла. Ощущение границ, узости, невозможной, сводящей с ума тесноты затопило его разум. Он, кажется, закричал, но так и не понял, имеет ли его крик какое-то отношение к звуковым колебаниям.

Великан тем временем убрал руку, отступил, отстранился, пропал из поля зрения.

Мёленбек опустил хольмгрим Лёшке на солнечное сплетение, холмами выросли складки куртки, склоном горы поднялась из ворота шея, устремленный вверх изгиб челюсти казался далекой бледно-розовой скалой.

Теснота давила.

Лёшка почему-то казался себе насекомым, залетевшим в крохотный стеклянный фонарь, и теперь любое его движение сопровождалось касанием стенок. Дзынь-дзон. Стенки были прочные. Как ни повернись, все было неудобно, стиснуто, тошно. Плечи в животе, колени поверх ушей, хрустят, выгибаясь дугой, позвонки.

— Господин Мёленбек! — позвал Лёшка.

Голоса не было.

Но Мёленбек склонился над Лёшкой, словно услышал. Лицо его расплылось по граням хольмгрима, качнуло бородой, рот раскрылся.

— Р-риа-то-о!

Слово раздробилось, испортилось, проникнув к узнику непонятным рычанием. Мёленбек снова отдалился, но не ушёл совсем, увенчанный нимбом люстры.

Риато?

Даже сообразить было сложно. Что это? Заклинание? Что-то из наречий Ке-Омма? Или какое-то слово, которое должно подбодрить Лёшку в его теперешнем состоянии? Что-нибудь вроде «соберись» или «приготовься»?

Приготовься! Риато-о!

Ах, не было возможности в кристалле пуститься в пляс от догадки. Тесно! Приготовься! — сказал ему Мёленбек. Приготовься. К чему?

Тень руки взлетела над Лёшкой. Ладонь опустилась, пальцы разошлись веером, а большой палец поднырнул вниз, целясь в хольмгрим ногтем.

Бум-м!

Когда Мёленбек обещал, что будет больно, он всё же не сказал всей правды. Лёшке показалось, будто его расплющило молотом, что череп его раскололся и смялся в мелкую скорлупу, а всё, что хранилось в нём, выплеснулось наружу.