Лёшка поднялся.

— А Шикуак, он всё ещё в моей голове?

— Нет, — ответил Мёленбек, — но рисковать я больше не намерен. Иди.

— Домой? — упавшим голосом спросил Лёшка.

— Разве я сказал — домой?

— А куда?

— Иахим тебе покажет.

— Я…

— Пошли.

Штессан развернул Лёшку и вытолкнул в коридор. Они прошли к туалету, где при открытой двери Лёшка смог умыться. Крови было не так уж много, но правая ноздря в маленьком зеркале над раковиной представляла из себя запёкшийся алый провал. Касаться ее было больно. Лёшка издал то ли стон, то ли всхлип.

— Не реви, не девочка, — сказал Штессан.

— Могли бы и объяснить, а не сразу кулаком…

— В кнафуре всё происходит без лишних слов. И если тебе досталось от ликурта или от ребят по отряду, разбирайся сам, что ты сделал не так. Или ты считаешь, что всё сделал так?

— Нет.

— Вот и разобрались.

Посчитав, что кровь уже смыта, Штессан закрыл воду и, перехватив запястье, потащил Лёшку наверх. Широкой поролоновой улыбкой поприветствовал их повисший на перилах распоротый мат. Плеснул из полукруглого окна свет.

— Шевели ногами.

В дальнем конце зала у одной из четырёх дверей на «блинах» от штанги неподвижно сидел Аршахшар. Услышав идущих, он повернул голову, но даже не поднялся, только переставил ногу. На нём был худой халат, что и в тот раз, когда Лёшка впервые его увидел.

— Не заговарила? — спросил Штессан.

— Нет. Зачем? Тихо сидит, — ответил степняк и смерил Лёшку долгим взглядом. — Что, Алексей-мехе, тоже сидеть будешь?