Ответа не последовало.

Одна из девчонок обернулась, мазнула по Лёшке удивлённо-весёлым взглядом и вновь уткнулась в телефон. Светлые волосы, стянутые в хвост, обмахнули пальцы. Возможно, её тоже звали Женькой.

— Смотри-смотри! Читай…

— А «хотела» разве через «а» пишется?

— Я и говорю — дура.

Автобус повернул, и невысокие дома Полярной потянулись за окнами. Насупленные, хмурые, словно обиженные. Как Женька. Или день был такой, не очень солнечный? Лёшка, помедлив, поднялся.

— Я пошёл, — он ухватился за поручень.

— Лёх, — окликнул его Журавский.

— Да?

— Пятьсот рублей не займёшь?

— Займу.

Обрадованный признаком примирения, Лёшка шагнул от двери обратно. Купюра сменила владельца. Женька спрятал её в ладони и только тогда, будто через силу, поднял голову.

— Осторожней там.

Лёшка улыбнулся.

— Обязательно.

— Ага.

— Полярная, — сказал водитель, останавливая автобус.

Лёшка соскочил со ступенек на тротуар.

Фух! Как-то даже легче стало, что Женька не обиделся. И солнце снова выглянуло. И дома подтянулись, подбоченились, выпятили подоконники и козырьки. Бравые дома! Боевые. И Гейне-Александра сразу вспомнилась. Сейчас перед ней, пожалуй, и Штессан, и Мальгрув, и Аршаршар мошкарою вьются, во всём стараются угодить. Чаем горячим поят, вкусностями потчуют. Под присмотром Мёленбека, само собой.

А она наверняка о нём спрашивает. Кто меня вытащил? Где этот молодой человек? Почему я не могу выйти за него замуж?