— Женька…

— А могу пересесть!

Журавский одним махом перекинулся на сиденье напротив.

— Женька.

— Всё, не отвлекай, я сплю.

Лёшка качнул головой, глядя, как друг, выпятив губы и закрыв глаза, изображает безмятежно спящего. На щеке у Женьки алела россыпь мелких прыщей.

— Жижа.

Журавский отмахнулся шевелением плеча.

— Отстань.

Вот ведь, подумалось Лёшке. На что обиделся? На то, что не хочет замечать, как по-идиотски себя ведёт? Он вздохнул. Мёленбек бы ему объяснил. С Мёленбеком вообще — сначала обидишься, потом от стыда краснеешь, когда тебе популярно, по пунктам, весь твой закидон именно закидоном и выставляют.

Может, Журавского Тёмыч покусал?

Женщина с мальчиком тем временем вышли, а в салон со смехом набились три девчонки, чуть постарше Лёшки и Женьки. Они были шумные, с рюкзачками, с одним на троих тубусом, две в коротких джинсовых юбках, одна в штанах с дырками на коленках, и все — в форменных пиджачках. Сели прямо перед Лёшкой.

— Она такая дура!

— И не говори!

— Прислала мне смс…

Девчонки склонились над телефоном.

— Следующая остановка — улица Полярная, — объявил водитель.

Мигнул светофор. Проплыл розовый фасад. Журавский упрямо продолжал изображать спящего. Навалившись на спинку сиденья впереди, он сложил руки и спрятал в них лицо. Правда, судя по наклону головы, исподлобья всё же подсматривал за девчонками. Ну как в тубусе у них — катана.

Три катаны.

— Женька, — сказал Лёшка, — мне выходить.