Зато из раздевалки появился ещё один.

Сдохнуть можно, отстранённо подумал Лёшка. Мысли его стали скупые, отрывистые. Первый страх прошёл вместе с первой стяжкой. Откуда ни возьмись появилась какая-то весёлая злость. Повоюем! Он влупил накопленным ца по ещё, видимо, не освоившейся твари и выскочил из ойме в реальность. Завертел башкой, прикидывая, куда отступить и где встретить первого, оценивая мимолётом, попал ли по второму. Ах, попал, попал! Хъёлинг топтался на месте и тряс обожжённой мордой.

Добавить бы!

Что-то толкнуло Лёшку влево. Он рыбкой нырнул туда, принимая ощущение и цепляя краем глаза лапу, опускающуюся на то место, где он только что находился. С треском брызнули, встали вертикально доски пола, будто пушинка, полетел к окну мат. Раздался звон, в зале потемнело.

— С-с-с.

Снова в ойме.

Прыжки и увёртки. Появиться и пропасть. Штессан с Мальгрувом скакали здесь также. Сколько уже, интересно, прошло? Что-то он мокрый. На языке было солоно, пальцы дрожали. Промельк живого узора сбоку заставил оттолкнуться от стены, уходя с линии возможной атаки. Врёшь, не возьмёшь. Ногу внезапно стиснуло, превратило в колоду, и несколько долгих мгновений Лёшка, спрятавшись за колонной, со стоном избавлялся от ледяной, засевшей в бедре иглы. Сам. Впрочем, одному хъелингу он, кажется, снёс лапу, а другому кроме морды подпалил хвост. Но с мечом было бы сподручнее. Не получается у него из ца могучий фаерболл сделать, не дают, сволочи, времени.

— Ай!

Болевая стяжка, накрыв, превратила Лёшку в едва живое существо, забывшее о способности двигаться. От боли он даже не мог определить, стоит, сидит, лежит ли, где вообще находится. В глазах плавал жуткий красный кисель, лицо казалось огненным сгустком жара, а ноги, по ощущению, были переломаны и колким узлом стянуты за плечами.

Морда хъёлинга на мгновение всплыла из киселя. Лёшка попытался плюнуть в нее, но заскулил от нового приступа боли.

— Су-у-у…

— С-с-с.

Хъёлинг протянул верхнюю, трёхпалую конечность и вырвал из Лёшкиной головы клок волос.

Лёшка не почувствовал. Вернее, этот рывок на фоне того, что он испытывал, был комариным укусом. Его трясло и дробило. Перемалывало, будто в камнедробилке. Мысли мешались. Звенело: это всё? Всё? Вот и всё? Сквир, сквир, вянгэ, даже хъёлинга… Но в кулаке, незаметно зажатый, обжигал, рвался из пальцев, тяжелел огненный ком. Так сказать, средство последнего удара.

Мёртвая, блин, рука.

Собственно, наверное, на этом бы всё и кончилось. Прости, мамуля.

Терёхин столбом застыл на верхней ступеньке, щупая и никак не нащупывая кобуру на поясе. Пальцы ошиблись сантиметров на десять и впустую ковыряли воздух.