Это было сложно объяснить.

Одновременно сложно и просто. Самое простое объяснение: так было правильно. Правильно. Но очень сложно объяснить себе, своему страху, почему.

Лёшка закрыл дверь, прижался к ней лопатками, затылком. Сколько там в его распоряжении? Наверное, меньше пяти минут.

Всё же он смертник. Возможно, так думали красноармейцы, когда в сорок первом их позиции перепахивали одна бомбёжка за другой. Когда отстреливались до последнего патрона. Когда вставали в штыковую. И в гражданскую. И в восемьсот двенадцатом. И когда Минин и Пожарский повели ополчение на поляков. Но ведь там, за мыслью о смерти, непременно вставали другие, более важные мысли: не пропустить даже на метр! Убить врага! Освободить свою землю! Они звенели, они звучали в крови, они делали смерть чем-то совершенно несущественным.

И при всём том, что Мёленбек, как оказалось, врал ему о секретарях напропалую, уйти Лёшка не мог. Потому что всё остальное, что не касалось его напрямую, было правдой. Ке-Омм. Ледяной мир. Гейне-Александра. Шикуак. Кто бы вернулся домой, сбежав? Предатель. Трус. Человек, поставивший свою обиду выше тех, что умерли или умрут там, а потом, через столетия, умрут здесь.

Лёшка представил себе во что бы он превратился с вечной занозой в виде вины, и передёрнул плечами. Нет уж! Он сделал шаг вперёд.

Телефон зазвенел самбу, и Лёшка приложил его к уху.

— Да.

— Мы выезжаем, — сказал мобильник голосом запыхавшегося Журавского. — Будем через полчаса. Подойдём со стороны фабрики. Ломик я всё же взял.

— Я уже выбрался, — сказал Лёшка. — В особняк не суйтесь. Не могу больше говорить. Всё.

Он нажал кнопку отбоя.

Телефон, ключи, хельманне и брошь Гейне-Александры он выложил на низкую полку под вешалкой, накрыл курткой и направился к лестнице на второй этаж. Страшно было неимоверно — кусок льда в груди, волосы на затылке торчком, под коленками — противная дрожь. В животе всё трясётся, и в туалет хочется. Как это будет? Быстро? Медленно? Или у него получится продержаться какое-то время? Минуты три. Пять.

Но ведь надо? Надо. Решено.

Лёшку вдруг разобрал смех. Вот придурок-то. Идёт на смерть. Сознательно. Никто не заставляет. Странно, подумал он, заглядывая на ведущие наверх ступени и смутно видимые в пролёт балки и стропила, как нелепо всё получается. Например, в книжках да в кино есть свои законы. Пока герой увязан в хитросплетениях сюжета, пока с ним не завершились разные побочные линии, что с ним может случиться страшного?

Да ничего! Куда он денется?

А в жизни? Если по-книжному думать, то у него куча дел, с которыми он не разобрался. С Ленкой же намечается что-то? Намечается. Ромке братом по-настоящему пока не стал, есть, куда двигаться. Тётя Вера опять же. Мама. Вроде помирились, конечно, но теперь в будущем бы не расстраивать. И с Вощановичем ещё надо разобраться.