Второму хъёлингу тоже досталось прилично. Лёшкино ца выжгло глубокую дыру в его боку, но он успел удрать за слой, проскользнув когтями на кляксе грязной слизи. И теперь уже Лёшка бросился за ним в погоню, понимая, что даже смертельно раненую тварь необходимо добить.

Догонять, впрочем, не пришлось.

Хъёлинг через мгновение проявился около раздевалок, надеясь, видимо, уползти обратно в Ке-Омм. Лёшка спикировал на него сверху, прямо в череп запуская огненную пулю ца. Бам! Лапы хъёлинга разъехались в стороны, и он шлёпнулся на брюхо. Из раны плеснуло. Единственный глаз на обожжённой морде, белея, уставился в потолок.

С минуту Лёшка гасил о мёртвую тварь один фаерболл за другим, выплёскивая напряжение, крича и хохоча, пока внутренний голос не прикрикнул на него: хватит! Хватит! Это ещё не всё. Хъёлинг слабо дымился.

Не всё.

Лёшка, устало ссутулившись, отступил. Теперь уж точно не вянгэ. Пара гадин на счету есть. Давайте следующих.

— Давайте следующих! — хрипло выдохнул он.

И тяжело опустился на пол. Оказалось, руки, рубашка-поло, штанины джинсов все в грязи, синей и красной крови, чужой и своей, в пухе. Лёшка кое-как оттёр пальцы, потрогал корку, запёкшуюся на месте вырванных волос. Ныли отвыкшие от нагрузок мышцы, в голове звенело, эхо болевых стяжек кусало то здесь, то там.

Зал был разгромлен, «груши» — сорваны с цепей, на колоннах узором присутствовали глубокие царапины, доски пола дыбились в четырёх местах. Всюду щетки, кровь, обрывки. Сдохнуть можно. И это ещё цветочки. Два хъёлинга…

Да хоть тридцать два. Лёшка посмотрел на посверкивающий проём. Давай, рожай. Люди ждут. Он сжал кулаки. В раздевалке что-то треснуло и с грохотом обвалилось. Вся пристройка из четырёх комнат закачалась и пошла трещинами.

Лёшка поднялся.

— Готов.

Женька попросил водителя остановить маршрутное такси у швейной фабрики.

На выходе бледный Тёмыч зацепился рукавом за какую-то железку и едва не порвал свой плащ. Секунд десять сражался.

Солнце светило будто в последний раз. Пух летел комьями. У фабричного забора всё заросло крапивой и лопухами, впереди зеленел сквер, улица изгибалась, и особняк прятался за деревьями, едва просвечивая крышей.

— Идём? — спросил Тёмыч.

— Идём, — сказал Женька.

Они зашагали по плохому тротуару.

— Я нож взял, — сказал Тёмыч.