У меня куча примеров, как не сдаваться. Я сам — плоть от плоти тех, кто не сдался, выстоял, победил. Я помню, я знаю. Так что сначала правым плечом — раз, левым плечом — два, руку вперёд, зачерпнуть мрак пальцами и под живот. Вот, у меня уже есть живот. Это обнадёживает.

Я — Алексе…

Тьма под Лёшкой вдруг с шорохом потекла вперёд, и через мгновение он, прикрывая глаза ладонью, вывалился в жёлтый солнечный свет.

Упал ладонями на паркет, поднялся и приоткрыл рот.

Чего-чего, а оказаться в своей комнате Лёшка никак не ожидал. Тем более, что она слегка изменилась. Компьютер с колонками исчез, стол перебрался под книжные полки, шкаф сдвинулся ближе к двери, а в углу у окна появилась вторая кровать.

На кровати сидел мальчишка лет девяти в брючках и в белой футболке.

— Привет, — сказал Лёшка.

Мальчишка глянул на него исподлобья и отвернулся. Лёшка почувствовал боль в груди. Почему так?

— Ромка, это же я, — сказал он.

— Драться пришёл? — не поворачиваясь, спросил Ромка.

— Я никогда…

Брат недоверчиво фыркнул, и Лёшка осёкся. Он не заметил, как рядом с Ромкой на кровати очутился отец. Смотрел во все глаза — не было, моргнул — и вот он, ссутулился, сложив руки на коленях, в синей куртке со сломанной молнией и вывернутым карманом, в брюках, штанины которых потемнели от грязи. Босой.

— Ты его не слушай, Ромка, — пьяно пробухтел отец. — Я его мало лупил. Он был не ты, маменькин сынок, верещал, даже за ухо не возьми. Ни разу мне не позвонил. Будто я кто? Никто. Будто и нет меня вовсе.

— Пап, — выдохнул Лёшка.

Отец поднял на него мутные глаза.

— Мамка тебя подговорила, — сказал он, наставив указательный палец. — Думаешь, я не знаю? До копейки всё в дом. Я!

— Пап…

— Заткнись! — рявкнул отец.

Он неожиданно оказался рядом, дохнул густым, алкогольным перегаром.