— Мама…

Лёшка собрал все свои силы и врезал так, как, наверное, никогда не бегал в своей жизни. Воздух тут же сделался плотным, колким. Мир утратил всякую чёткость. С каждым пружинистым толчком в икрах в голос пела будущая боль. Лёгкие обжигало, сердце колотилось не в груди, в горле. Ещё немного — и можно упасть и не подняться.

— Я всё равно люблю вас! — задыхаясь, крикнул Лёшка.

Правая нога вдруг проскочила на чём-то скользком.

— Слышите? — заваливаясь, прохрипел Лёшка. — Всё равно люблю!

И комната застыла, а потом принялась облезать углами, как застарелая краска с забора, как отсыревшие обои со стены. Из-под неё выглянули маты, проломленный пол, комки поролона, полукружье окна. Мгновение — и зал распахнулся перед Лёшкой весь и принял его в себя.

Фигура цога белела в каком-то полуметре.

Подхватив первый попавшийся предмет с пола, Лёшка врезал им по цогу. Весь страх свой вложил, всю ненависть. Ледяная, похожая на сутулую человеческую фигуру, медлительная тварь раньше, наверное, никогда не получала гантелей.

— Съел?

Удар оказался фатальным.

Семикилограммовая гантель напрочь снесла цогу голову, которая, грохнувшись Лёшке под ноги, брызнула мелкими осколками, треснула и откатилась в сторону. Щёлочки глаз, едва прочерченная щель рта, бугорок носа казались работой не самого мастеровитого резчика. В скупых чертах, наверное, можно было разглядеть что-то человеческое, но Лёшка, пожалуй, поспорил бы. К тому же от цога несло совсем нечеловеческим холодом.

Лёшка занёс гантель для повторного удара, но его не понадобилось. Льдистая, полупрозрачная, отливающая синевой фигура, оставшись без головы, как-то разом потемнела, смёрзлась, сжалась, внутри неё, прорастая сквозь, распространилась сетка трещин, вверх, вниз, к основанию. Раздалось опасное похрустывание, какое издаёт грозящий сломаться под ступнёй тонкий лёд. Лёшка едва успел отвернуться, как цог буквально взорвался, рассыпался на куски. Воздушный вихрь взметнулся к стропилам и, кажется, даже приподнял крышу.

Лёшка опустился на пол и устало подмял под себя сбитую «грушу».

— Я, наверное, уже ликурт, не меньше, — выдохнул он. — Как Штессан.

Несколько секунд он лежал, не шевелясь.

Сверху сеяла пыль. В стороне что-то постукивало. Куски цога таяли, превращались в синие лужицы. В разбитое окно задувал тёплый ветерок. Ни звука не доносилось из раздевалок. Хоть ложись и засыпай.

Лёшка запрокинул голову.

— Эй, — просипел он, — это уже всё или ещё кто-то будет? Может уже хватит?

Цог, видимо, всё же хорошо попил его ца, потому что Лёшка чувствовал в себе лишь холодную пустоту. Опустело хранилище. Отсекретарились, господин секретарь. Ладно хъёлинги, но на второго цога его, скорее всего, уже не хватит.