— Не-а, — сказала Динка.

— Не нужен, — сказал Ромка. — Компьютер освободится.

— Ты же гордый! — ухмыльнулся отец.

— Уходи, — сказала мама.

— Ну и ладно.

Лёшка повернулся.

Тьма была тут как тут, стояла стеной от пола до потолка, ждала. Глухая, беспросветная. Даже дыра, из которой он выполз, присутствовала на уровне груди. И чёрной земли насыпалось с горкой.

Лёшка почувствовал, как злость и обида поднимаются к горлу, как горечь выступает на губах. Сказать бы им всем! Он тоже так может! Уходите. Проваливайте. Знать вас не хочу. Я один не проживу? Проживу! Гоните меня? Так проща…

Лёшка замер, глядя во тьму.

Это не правильно, вдруг подумал он. Это цог. Нет здесь мамы, нет отца, нет сестры с братом. Есть только память моя, мысли мои, вина моя, страхи. Цогу просто нужно, чтобы я никогда не выбрался из ойме, вот и всё.

И что делать?

Лёшка отступил от стены, которая качнулась к нему, словно хотела быть ближе. Развернулся. Что я чувствую по-настоящему? Он посмотрел на маму с Динкой, на отца с Ромкой. Те молчали. Лица их застыли в странных, одинаковых усмешках.

Цогу нужно…

Вот, понял Лёшка. Цогу необходимо, чтобы он вернулся во тьму. И блуждал в ней, пока не сдох. Значит, и семью он покажет так, чтобы от неё стало тошно. Другое дело, что и маме, и Динке, и Ромке есть за что ненавидеть Лёшку, есть. Это правда. И цог её вывернул, достал, сунул под нос — кушай.

Но ведь…

Лёшка выдохнул. Эта правда — не вся правда. И даже не совсем правда. Потому что правда… Он улыбнулся и шагнул семье навстречу.

— Мама, папа…

Словно испугавшись, кровати откатились от него прочь. Не два шага до них стало, а все двести. Родные люди превратились в точки. Комнатное пространство раздвинулось, растеряло углы и стены, где-то в вышине небом забелел потолок.

— Динка…

Лёшка зашагал вперёд, убыстряясь с каждой секундой, затем уже побежал в надежде догнать ускользающую семью. Комната всё проваливалась вглубь, всё отступала, отмеряла золотистые слои, в растянувшееся окно лился бесконечный солнечный свет, а справа и слева, завиваясь, вихрясь, торопилась тьма. Кровати, как корабли, стремительно уплывали к горизонту, в перспективу, и, казалось, догнать их совершенно невозможно.