– Если честно, я не знаю, исчезнут ли дары и проклятия, полученные тобой от вампирских меток, если разрушится триумвират. Они могут уйти и оставить тебя такой, как ты была, когда мы встретились, одинокой и укрытой от опасностей в собственном теле, если это твое желание. Или какие-то способности у тебя могут остаться, но ты потеряешь помощь… – он запнулся, потом закончил: – …всех нас в своей борьбе с ardeur'ом.

Я повернулась к нему, к его лицу, все еще расплывающемуся в глазах, будто у меня мозги еще не совсем хорошо работали.

– Ardeur уйдет, – прошептала я.

– Я просто не знаю, что случится, потому что то, что ты делаешь сейчас, вообще невозможно. Только истинная смерть должна быть способна освободить тебя от моих меток. Поскольку такой попытки никогда никто не делал, я не знаю, каким будет ее исход.

Голос его был ровен, пуст, будто о чем-то незначительном.

Я попыталась подумать над его словами, но даже мысли были вялыми. Что это со мной не так? Я в истерике, вот что не так.

И только пришла эта мысль, как я стала успокаиваться. Лучше мне не стало ни на капельку, но вернулась способность мыслить. Это уже улучшало ситуацию. Я подумала об освобождении от ardeur'а, и эта мысль мне понравилась. Я подумала насчет освобождения от меток Жан-Клода и всей этой метафизической неразберихи. Моя жизнь снова будет принадлежать мне, и это тоже звучало хорошо. Подумала, что в моем теле буду только я, как Жан-Клод сказал. Только я, одна, снова. Одна снова. У меня случился миг почти восторженной ностальгии по прежней жизни, когда я еще не набрала столько народа. Мысль о приходе в пустой дом не казалась ужасной, она казалась… отдохновенной.

Мика прикоснулся к моему лицу, повернул снова к себе. Наконец-то я его ясно видела, и кошачьи глаза стали очень, очень серьезными.

– Ничто из того, что случилось, не стоит того, чтобы за него умирать, Анита.

Я подумал, что он о Дамиане, потом сообразила, что нет. Я не только потому похолодела, что хотела разорвать триумвират. Это был единственный способ освободиться: один из нас должен умереть. Могла ли я вырваться на свободу? Может быть. Умерла бы при этой попытке? Может быть. Такая мысль должна была меня пугать, но не пугала, и вот это пугало. Звучит глупо, сама понимаю, но меня пугала не мысль, что могу умереть, а мысль о том, что эта мысль меня не пугает. Глупо, но правда.

Нет, я должна получше действовать, Иисус, Мария и Иосиф! Должна.

Ричард обнял меня крепче, все свои шесть с лишним футов тепла и мускулов обвил вокруг меня.

– Анита, пожалуйста, не надо, не делай этого!