Очень теплым было его дыхание у меня на волосах, почти горячим.

Я посмотрела на него, на его лицо в дюймах от моего. Глаза его были полностью карими, полны теплоты, заботы, эмоций.

– Ты будешь свободен.

Он покачал головой:

– Не настолько сильно я хочу свободы.

– Правда?

– Слишком высокая цена. Не покидай меня – вот так.

Он прижал меня поближе, отросшие волосы щекотали мне лицо. Я зарылась в теплый, сладкий аромат его шеи, но знала, что это ложь.

Я прижималась к нему, тесно и близко, как только могла, лицом зарывалась в теплое сильное тело, и это было чудесно, это было так правильно, но я знала, что все совсем не так. Слишком мы оба упрямы, чтобы так было.

Я снова плакала, и не очень понимала, почему. Выплакивала свои горести в теплоту его шеи, все «могло быть», «надо было», «было бы»… Обертывалась вокруг него, рук, ног, всего, цеплялась за него, льнула и рыдала.

Чья-то рука гладила мне волосы, голос говорил:

– Ma petite, ma petite, опусти щиты, впусти нас снова.

Я повернула голову на голос, цепляясь за Ричарда. Взглянула в это лицо, в эти полночно-синие глаза. Он гладил мне щеку, и этого было мало. Что уж я там с собой ни сделала, но огородила себя плотной стеной. Поскольку я не пыталась сделать это целенаправленно, то сейчас не знала, как сделать, чтобы этого не было. Как сделать, чтобы не было произошедшей аварии?

Я попыталась объяснить это так:

– У меня голова ослепла. Я ничего не чувствую метафизического. Я не хотела вас всех отрезать.

Теперь я знала, что я переживу то, что сделала, а остальные? Я потянулась к Дамиану – даже когда он лежал в гробу мертвый, я его ощущала, могла ощутить. И ничего. Страх захлестнул меня волной, и вся теплота, что я снова обретала, хлынула прочь на этой волне страха.

Я схватилась за полу Жан-Клода:

– Не чувствую Дамиана! Совсем, совсем не чувствую!

– Надо взломать твои щиты, ma petite. Надо вновь пробудить твои силы.

– Да, – кивнула я.