— Я брат Олаф из монастыря Святого Креста, — отозвался тот с облегчением. — Я один и приехал к вам с важной вестью.

Последовало краткое обсуждение, после чего кто-то из селян заявил:

— Откуда нам знать, так ли это?

— Это так, истинно говорю вам. Я приехал по приказанию брата Гелхарта, ибо брат Гизельберт, ваш бывший герефа, поражен помешательством. — Монах вдруг почувствовал, что очень голоден, в горле першило от длительных криков. — Ради всего святого, — взмолился он, — впустите меня и дайте поесть… мне и мулу.

Послышался лязг цепи, затем скрип, и створки ворот чуть приоткрылись, образовав щель, в какую не мог бы протиснуться и ребенок. В этот момент к толпе селян подошел Орманрих — полуодетый, ворчащий. Он яростно глянул на болт, удерживающий засов, и заявил:

— Еще ночь. Ночью добрые люди в лес не суются.

— Да, — вздохнул брат Олаф, — но мне приказали. — Он вздохнул еще раз. — Я хромой. Я голоден. Я озяб. Позвольте мне войти. И дайте напиться.

Последовало еще одно торопливое обсуждение, затем Орманрих сказал:

— Я должен посоветоваться с герефой.

Брат Олаф едва не завыл от досады.

— Мой мул хочет пить. Как и я. По крайней мере, дайте нам обоим воды.

— В шестидесяти шагах к западу есть ручей. Там можно напиться, — был ответ. — А мы тем временем разыщем герефу. Ночью нам отпирать ворота запрещено.

Брату Олафу вовсе не улыбалось тащиться обратно в лес, но жажда одолевала. Он ограничился тем, что махнул рукой и со вздохом произнес:

— Мы тут же вернемся.

— Если не попадетесь старым богам, — крикнул кто-то из деревенских. — Или датчанам.

Замечание сильно смутило монаха, но он собрал поводья в кулак и, обхватив мула за шею, заковылял вместе с ним в указанном направлении. Тропа, протоптанная лесорубами, привела их обоих к мостку, возле которого ручей образовал заводь. Мул тут же опустил в нее морду и долго, с фырканьем пил. Брат Олаф тоже кое-как напился из пригоршни и повел мула обратно, с опаской вслушиваясь в шорохи ночи. Но все было спокойно, только на подъеме к воротам в световое пятно фонаря вскочила лиса и недовольно пискнув, исчезла.

— Что за знак — увидеть ночью лису? — спросил монах, сунувшись в щель и таким образом возвещая о своем возвращении.

— Спроси у своего настоятеля, — пробурчал Орманрих, но ничего больше не сказал, ибо ночь огласил приближающийся цокот подков и кто-то властно вскричал:

— Дорогу герефе!

За воротами завозились, затем женский голос спросил: