— Ах, Сент-Герман! — Ранегунда прыснула как девчонка и потрясла головой, унимая себя. — Меня злит еще то, что я так открыта для вас. — Она выпрямилась и пошла к нему, уверенно опираясь на слабую ногу. Растяжка, сгибаясь, легонько позванивала, но звон этот глох под юбками и слышен был только ей. — Надеюсь, я поступила правильно, уничтожив львиную долю наших припасов. Но меня это очень тревожит, как и всех, особенно наших крестьян. Я не могу сердиться на них, ведь именно они трудятся на полях. От зари до зари — лелея каждый росток, каждый колос. Им трудно поверить в вашу легенду.

— Это не легенда, — возразил он, и глаза его помрачнели.

— Но если помешательство вновь придет к нам…

Она вскинула вверх обе руки — в знак абсолютнейшего бессилия перед подобной напастью.

— Помешательство поражает лишь тех, кто употребляет в пищу плохое зерно. Болезнь не передается по воздуху. В данном случае никаких испарений не существует.

Ранегунда остановилась перед ним, заглянула в глаза.

— А ну как это ошибка? Маргерефа Элрих тогда непременно обвинит меня в черном предательстве. Как он поверит, что я хотела спасти Лиосан?

Ответ был произнесен ровным тоном:

— Если я не прав, значит, более двух тысяч лет прожито мною впустую.

Она потянулась к нему, обхватила за плечи.

— Я верю тебе, Сент-Герман. Это рожь.

Он, не удержавшись, поцеловал ее в бровь.

Какое-то время оба молчали.

Наконец Ранегунда все же заметила:

— Но крестьяне все равно будут ворчать.

Сент-Герман, отступив на шаг, усмехнулся.

— Иные улыбки страшнее ворчания, — сказал, морщась, он.

— Что?.. — Она поняла: — Пентакоста?

— Да.

— Она опять подходила к вам?