Опять мелькнула какая-то тревожная мысль, но… наверное, им просто страшно. Мальчики поставили Миху на ноги, и он показал им свой улов (не без гордости, как отвоеванный трофей), никакой тени или пыли на карточке не было. Фотография Одри Хепберн словно засветилась в его руках радостной новизной.

И тут все трое довольно улыбнулись.

– Ну, все, теперь идемте.

Они уже сделали несколько шагов на выход (чтобы больше никогда сюда не возвращаться), но Будда вдруг качнулся и замер, ухватившись руками за грудь.

– Поезд, – еле слышно простонал он, но они не сразу поняли, что он сказал.

– Поезд, – пролепетал Будда чуть более внятно. – Он сейчас…

Будда стал бледен, губы его обескровились, и застывшие глаза казались огромными – куда он смотрел?

– Ты чего? – обеспокоено спросил Миха.

– Ничего, – во взгляд Будды возвращалась осмысленность. – Быстро уходим.

(«Ты им не сказал, – волнуется Свириденко, пытаясь отогнать от себя звуки московских улиц, – потому что знал, что… она не выпустит тебя. Так или иначе уже не выпустит из города».)

Будда снова качнулся, и Михе пришлось взять его под руку. Тогда Будда, осев, монотонно пробубнил себе под нос:

– Она хочет выставить высокую цену.

Возможно, это разобрал лишь Миха.

– Что? – спросил он.

Будда сделал шаг, еще один, и вдруг остановился. Посмотрел на друзей, снова пытаясь улыбнуться:

– Этот мост… Крымский… сколько там метров?

– Будда, ты че, рехнулся?! – заорал Икс. – Валим отсюда!

Его слова, отражаясь от стен, заметались по комнате – здесь оказалась прекрасная акустика. И Миха понял, что должен дослушать: дом уже начал делать свое дело.

– Двадцать, вы говорили, – слабо произнес Будда. – Надо будет прыгнуть оттуда.