***
– Плюша!..
«Оставьте меня в покое».
– Ты чего разлегся? – прозвучал в хрустальной тишине веселый беззаботный голосок.
«Ну, хватит».
– Давай, поднимайся, бестолковый Плюша.
«Ну, вот опять! – капризно запротестовал Миха-Лимонад, и что-то мукой прожгло его мозг, извлекая из блаженных вод беспамятства, – Я не хочу, не могу…»
– Да поднимайся же ты! Перетащил нас сюда, а сам разлегся.
Миха-Лимонад открыл глаза. Где-то на периферии, неизвестно, как далеко отсюда, что-то дрожало, тягостный пульсирующий зов, как при родовых схватках, разящий свист молота; кто-то кошмарный и безумный был там, но здесь…
– Поднимайся, старая перечница! Поднимайся, старый друг. Наш век недолог, и тебе надо спешить.
Миха скосил глаза на источник звука. Перед ним, складывая и расправляя крылышки, сидело удивительное существо хрупкого нежно-небесного цвета, – это была маленькая бабочка или мотылек, и оно… словно испускало сияние.
Миха-Лимонад вспомнил, где он. И этот кошмарный грохот, рев и стонущее, исступленное «шам-хат» сделались ближе. Но он все еще в изумлении смотрел на бабочку. А та, расправив переливающиеся хрупкой чистотой крылышки, радостно сияла.
Уголок Михиного рта дрогнул, и он, почувствовав мучительную, почти непереносимую нежность в своем сердце, сказал:
– Сам ты перечница.
Бабочка откликнулась веселым взмахом крылышек и засияла еще ярче. И там, в глубине этого сияния, Миха увидел знакомую кучерявую голову, такую знакомую физиономию и такую озорную улыбку, и пронзительная нежность чуть не выплеснулась и чуть не залила его всего, без остатка:
– Джонсон! – проговорил Миха.
Это был Джонсон, вне всякого сомнения. Там, внутри сияния. Только тот двенадцатилетний ребенок, который еще не вошел в немецкий дом.
– Давай, поднимайся! – Это был Джонсон, упрямый, кучерявый и веселый. – Нам надо многое успеть.
– Джонсон, ты… – Миха осекся.
– Да, старый друг, я умираю. Я сейчас тону. Захлебываюсь водой. – Мальчик согласно кивнул, но голос его по-прежнему оставался веселым и твердым. – И я здесь. Боюсь, ненадолго, поэтому надо спешить.