Никто не увидел, лишь, может, бабочки, сидящие на Михиной ладони, почувствовали, как дверь в комнату, где когда-то был сооружен алтарь с фотографией, дверь, за которой пропал Будда, бесшумно приоткрылась. Сейчас, в эту самую минуту, все печати оказались сорванными.

***

Лже-Дмитрий покачнулся, захлопал глазами и теперь уже в ужасе обернулся.

Она действительно шла мимо. И не смотрела на него. Но не только потому, что он не справился и больше не принимался в расчет. А прежде всего потому, что позволил ей постареть, лишил их Приза, позволил морщинам и трещинам изъесть прекрасное лицо.

Подчиняясь пугливому импульсу, Лже-Дмитрий быстро взглянул на сферу, будто что-то еще можно было спасти, будто хватаясь за последнюю соломинку. И вдруг увидел, как проступившее в небесной синеве сферы лицо Мадонны начало трескаться, расплываться, сменяясь лицом его отца. Строгим, хмурым, раздосадованным – он не справился, не смог сохранить ускользающее время, бездарно разбазарил все собранное по крупицам и переданное ему. И ни Креста, ни Нобелевской премии, даже психушки теперь не заслужил. И в тематический музей догадок Рафаэля теперь войдут другие, а его ждет лишь бесконечное наказание в унылой темноте детской, опостылевшей темноте чулана, из которого ему так и не удалось убежать.

Лже-Дмитрий охнул, – короткий всхлип оборвал его стон, – и, поскуливая, бросился за ней.

– Я-не-бесполезен, – ноюще кряхтел он. – Ведь я помог найти сбежавшего мальчика! Вот же он… Смотри! Мы сейчас… Мы заберем его! Не бесполезен…

Миха-Лимонад смотрел ему вслед.

И тогда Икс прошептал:

– Только не оборачивайся…

***

Лже-Дмитрий остановился, когда Мадонна достигла Бумера. Грудой развороченного железа притихший полуавтомобиль-полусобака возвышался совсем рядом, и что-то… Нет, Мадонна не начала исчезать, но будто выцвела, и…

Лже-Дмитрий, все так же поскуливая, уставился на нее.

(вот что оказалось главным в музее догадок Рафаэля)

Он – отыгранный материал. Она больше в нем не нуждалась. Теперь она сама могла спустить с цепи свою Шамхат.

Но дело заключалось не только в этом.

Сломанный китайский зонтик, которых было полным-полно в безвозвратные годы его юности, застегнутая на разные пуговицы аляповатая дырявая кофта, торчащие паклями седые волосы, сбитые на макушке под соломенную шляпку – все это ранило безупречный вкус бывшего антиквара. Так же, как и пугающий шепот, доносящийся из черной дыры беззубого рта: