наигрывал на скрипке, сопровождая этот завораживающий полет, то ли кто-то тихонечко насвистывал, а может, негромко играл на флейте.
Огонек достиг их, качнулся и спикировал на ладонь Михи-Лимонада. Это была бабочка. Ни один мускул не дрогнул на Михином лице, лишь, возможно, чуть прореагировали хрусталики глаз, словно их обдало ветерком.
***
Появившаяся новая бабочка также переливалась синевой, но когда крылышки схлопывались, сияние редело, и Миха увидел, что это была простая желтая бабочка, капустница или лимонница, – он опять не вспомнил, как они их называли, – и она несла на крылышках капельку солнца.
Михины веки задрожали, приподнялся краешек рта, словно он собирался что-то сказать.
«Бабочка-капустница все знает. И ты вспомнишь. Если… тебе суждено», – прозвучал у него в голове голос соломенного деда.
Конечно, капустница!
И он должен вспомнить то, что знает… бабочка-капустница. То, что было известно и ему. Что?
Новая бабочка
забила крылышками сильнее, будто решила передать частицу себя второй бабочке; словно пытаясь ее пробудить, она отдавала ей часть своего сияния. И та пошевелилась, в черноте ее тельца заплясали веселые искорки. Миха глядел на это как зачарованный. Шоколадница попыталась расправить крылышки и слабо покачнулась, осела на один бок. Забила крылом, вроде выравниваясь. Послышался еле уловимый вздох, похожий на стон. Крылышки наконец расправились, искорки взметнулись легким сиянием. Еще один вздох:
– Ну что? Этот алкоголик наконец явился? – услышал Миха-Лимонад.
– Да, Джонсон, похоже, что так, – тихо отозвался Миха, не сводя взгляда с новой бабочки.
– По-моему, – Бабочка-шоколадница явно оживала, хотя Миха знал, что теперь это совсем ненадолго, – я даже различаю характерный запашок…
И тут они услышали голос, наполненный веселостью такой чистоты, что оба тут же замолчали. Словно то, о чем они говорили, – алкоголизм Икса, – было лишь шершавым панцирем, таким же, как и это место. И вот теперь этот панцирь раскололся, развалился на части, а внутри него плескалась лишь солнечная радость.
– Ну, что, Икары недоделанные?! Заждались? Ну, мы и зажгли!!! Ну, ништяк!
Было совершенно не важно, о чем он говорит, слова не имели значения. Миха слушал его голос, и что-то очень надежное возвращалось в этот мир – что-то игнорирующее любые червоточины. Они действительно смогли… Они вот-вот соберут круг. Миха вдруг подумал о чем-то странном и даже сомнительном: всего лишь на мгновение промелькнула мысль, что ему хотелось бы знать, какая он бабочка.