Лже-Дмитрия больше не было.

В тело вернулась непереносимая боль. Вся гнетущая тяжесть этого места вновь сковала грудь. Перед глазами плыло, он вот-вот упадет в обморок от потери крови, которую ослабевшее сердце все еще гонит по старческим сосудам.

Но Лже-Дмитрия больше не было. Об этом свидетельствовали не только беспощадная боль и черный ужас, завладевший каждой клеточкой его существа. Не только. Потому что… где-то очень глубоко…

Собрав оставшиеся у него силы Дмитрий Олегович Бобков постарался обернуться. Кошмарная рваная рана на ноге тут же послала в мозг огненные импульсы, будто заливая все расплавленным свинцом, но… Дмитрий Олегович, бывший антиквар и директор, хотел в этот последний момент еще раз увидеть… Крысолова из сказки и, возможно, бабочек.

Потому что… где-то там, очень глубоко, в том единственном месте, которое все еще принадлежало ему, впервые за много лет родилась необычайная легкость. Лже-Дмитрия больше не было. Он ушел. Весь, без остатка! И как после жалящих укусов ос, когда вместе с ядом организм избавляется от шлаков, унес все, что предшествовало его появлению. Унес долгие, почти бесконечные пугливо-бессмысленные годы с их фальсифицированными жалкими радостями, которые твердели вокруг антиквара и директора засохшим панцирем, пока не раскололи сознание.

Все это исчезло. Он был… пуст… Как в первый день. Как чистый лист бумаги. И в этой необычайной легкости словно капелька солнца упала в потаенный источник, засверкало, запульсировало что-то живое и радостное, похожее на синеву в крылышках бабочек.

– Я свободен? – губы слабо пошевелились, сердце отчаянно делало свои последние удары.

Дмитрий Олегович обернулся. Бабочек больше не было. Как и Крысолова из сказки. Он больше не смог их различить. Зато ему открылось кое-что другое. В круге света он увидел четырех мальчишек, которые держались за руки. Упрямо и дерзко, с самоубийственной отвагой, потому что только так и можно было, только подобное позволяло их лицам в этом темном месте светиться счастьем.

– Я свободен, – изумился Дмитрий Олегович, и слабые старческие губы растянулись в улыбке.

Ему удалось спастись, сбежать в последний момент. Нет, еще нет. Он посмотрел на мальчишек. Он должен кое-что… сделать.

Он узнал его сразу, хотя дом и был разрушен, а вокруг была черная пустыня… Его зрение прояснилось. В переливах света ему открылось, что дом совершенно цел, и вокруг него синевой блеснуло полуденное море. Это было как островок посреди темной пустыни, чистый, но не эфемерный оазис, и продолжалось лишь миг. Но этого мига Дмитрию Олеговичу хватило. Он понял, что должен сделать. Дмитрий Олегович узнал его сразу – дом с картины Айвазовского.