– Отец Игнасио, – окликнул его юноша, шедший следом, бледный и напряженный.

Он обернулся.

– Да?

– Я хотел сказать вам… давно собирался… я восхищаюсь вами, отец Игнасио. Нет, правда. Вашим… терпением, вашим пониманием. Как, должно быть, прекрасно прожить такую жизнь, в которой нечего стыдиться.

Он что, подумал отец Игнасио, нарочно? Не может быть… Но в глазах Арчи была лишь трогательная доверчивость, открытость – юные, широко распахнутые, искренние глаза.

– А я… я еще не построил свою жизнь, а уже… о стольком сожалею. Это я виноват в том, что Аттертон… Я знал, что он не вернется, не сможет… И я не отказал, когда он просил, и…

– Где он сейчас, Арчи?

– Я не могу рассказать.

– Не хотите?

– Нет, просто не могу. Как можно рассказать о том, чему у нас нет понятий? Это все равно что… рассказывать глухому о симфонии. Что здесь рояль, а здесь вступают скрипки, а контрапункт…

– Бетховен был глухим, – напомнил отец Игнасио. – А вы, когда вышли оттуда, говорили совершенно понятные вещи. Про сидевшую на троне женщину с головой рептилии. Про…

Где же он врет, мучительно гадал он, как узнать? Что-то показал ему дагор, это наверняка, что-то он видел сам… Как отличить одно от другого? Наверняка реальны только принесенные оттуда предметы. Вещи. Изделия. Их можно описать словами, их можно потрогать… Нет смысла гадать, я устал, надо бы устроить привал, пока мы не зашли глубоко в лес, и тогда…

– Томпсон, – раздался удивленный, звонкий голос Элейны, – что вы делаете, Томпсон?

* * *

– Я вовсе не хочу вас убивать, – охотник стоял, чуть согнув ноги, поводя стволом карабина.

– Вы забрали все снаряжение, – спокойно заметил отец Игнасио, – это и значит – убить.

– Выберетесь – такое ваше счастье, – сказал Томпсон, – а теперь, – обернулся он к Арчи, – давай-ка сюда сумку. Положи ее вон туда и отойди.

– Не боитесь, Томпсон? – отец Игнасио ощущал на плече мелко дрожащую руку Мэри.

– Чего?

– Бога.