– А давай поддадим!

И они – в четыре проворных руки – стали бросать в камин бумажные кипы. И заплясал, загорцевал яркий очистительный огонь; подпрыгивал, пощёлкивал, точно колотил каблуками с золотыми подковками. Чёрный раструб камина – квадратный, широкогорлый – не успевал глотать густые клубы дыма. И Старик-Черновик, прослезившись от едкого белесоватого чада, пошёл, раздёрнул шторы и открыл окно, за которым нежно голубело небо и неподалёку за деревьями начиналась красноголосица колоколов – к заутреней службе звонарь созывал, задорно и сочно раскатывалось эхо по чистому свежему воздуху.

3

День за днём он начал поправляться, щеками розоветь; глаза блестели светом воскресавшей радости, когда он видел это чудо – Златоустку. Всё чаще и чаще она приходила, сидела в изголовье, песни пела, раздольные русские песни, в которых много неба, ветра в поле, широкого шума пшеницы и перелётных гусей-лебедей. Златоустка пела так, что он страдал и плакал, потрясённый глубиной и мудростью её простонародного голоса. Откуда эта глубина, откуда эта мудрость у неё, совсем недавно пережившей свою двадцатую или, быть может, двадцать первую весну? Откуда вообще приходят в мир такие изумительные души – кроткие, чистые, цельные, способные и чувствовать и жить по большому счету? Такое ощущение, что Бог посылает в мир людей такие души только лишь затем, чтобы люди не забыли своё предназначение, свою изначальную сущность – быть выше суеты, стремиться к вечному, не предавать свою мечту, свою любовь. А он всё это предал – не за понюх табаку. Он поддался дьявольским соблазнам, напрочь забывая своё предназначение, свою родню и Родину свою. Соблазн велик, но велика и мука за каждую нарушенную клятву, за каждый предательский шаг против совести, против самого себя и против народа, подарившего тебе недюжинный талант.

Об этом и многом другом напевала чудная царевна Златоустка, кротко сидя в изголовье. Она взялась как будто тихо, бережно душу человека пересказывать – многострадальную измученную душу, изломанную страшной эпохой перемен, исстрадавшуюся, избитую кремнистыми дорогами, посечённую градом, дождём, до полусмерти заледенелую в снегах бесконечной бездомности, дошедшую до такого края, за которым гиена огненная. Эти песни его потрясли, подломили гордыню; становясь на колени перед певчею птицей с милым человеческим лицом, словно эта была птица Сирин, он так рыдал, как только зверь, наверное, способен был рыдать, – словно бы нутро кусками вырывая из себя. Рыдал, кусая себе руки, царапая щёки и грудь. В беспамятстве, в неистовстве, доходящем до грани безумия, он целовал ей ноги и просил прощения за что-то… А ещё просил он рубаху русскую принести. А лучше того – золотаюшка своими руками пускай пошьёт рубаху; он хотел бы жизнь начать с нового чистого-пречистого листа.