Мне снова пришлось лгать, еще более густо и цветисто, чем раньше, и на этот раз вся моя ложь была запротоколирована. Я, заикаясь, признался, что принадлежу к тайному клубу, да и Курт Экнер тоже. Клубу единомышленников, пропащих душ, которые ставили перед собой задачу любить самое невозможное в мире, а затем принести любимых в жертву похоти. В основном объектами нашей страсти были животные, но иногда гораздо более немыслимые вещи…

– Ну и что, к примеру, вы полюбили? – обратился ко мне начальник полиции.

– Я? Ну, я… – Я запнулся, ища ответ. – Давайте опустим этот момент, герр…

Но он вдруг закричал на меня:

– Или вы признаетесь, или я арестовываю вас на месте!

Я нырнул левой рукой в карман, и под пальцы мне попалась монетка. Я вытащил ее и положил на стол.

– Вот, герр полицмейстер! – провозгласил я. – Вот она, любовь всей моей жизни. Она – моя избранница!

Он уставился на меня в недоумении.

– Что? – спросил он. – Вы меня что, за недоумка держите, враль несчастный?

– Вовсе нет, и я нисколько не вру, – смиренно начал я, делая вид, что промокаю глаза носовым платком. – Как бы невероятно это ни звучало, это действительно правда, мне нравится эта монеточка. О, герр начальник, вы не понимаете, как глубока, как символична, как бесконечно художественна эта любовь! Посмотрите-ка на эту валькирию в нагрудной броне, что оттиснута на ней, – это ведь сама Германия в женской персонификации! А что есть Германия? Женщина, мать – матерь всех немцев! Представьте себе, капитан, любить собственную мать чувственно и пылко! И однажды убить ее в порыве безумной страсти – расплавить в горниле любви, расплющить молотом желания, уничтожить каким-нибудь ужасным способом. Можете ли вы по своему усмотрению принять муки такого блаженства? Представьте себе только…

Начальник полиции прервал меня:

– Я ничего не стану представлять из вашего вздора. Это уже дело суда. А вашу, так сказать, монеточку мы приобщаем к уликам, к нашему corpus delicti[75]!

Но я уже спрятал ее в пальцах и сунул обратно в карман.

– Вы этого не сделаете, – проскулил я. – Уж мою-то любовницу я вам просто так не дам отнять. Если хотите, принесу вам сколько угодно других чеканных монет, но уж вот эту… юбилейную… любимую… нет-нет, ее мне оставьте. Нельзя быть таким жестоким, герр начальник.

Тут дверь открылась, зашел, козырнув, младший чин. Он сообщил, что уже давно разыскиваемый грабитель Хаазе наконец-то пойман и только что был доставлен в участок. Начальник полиции забыл мой вопиющий случай, вышел; меж тем секретарь спокойно, поедая хлеб с маслом, вносил последние штрихи в протокол моих показаний. Через полчаса начальник вернулся. Протокол был зачитан мне; я должен был его подписать.