Юродивый Яшка

Юродивый Яшка

– Идёт-идёт Яшенька родимый, побегу, спрошу у него совета, авось поможет он моей беде – краснощёкая Ефросинья, схватив с завалинки пирожки, завёрнутые в беленькую косынку, да крынку молока, и подправив съехавший набок платок на голове, поспешила вдаль по улице. Соседка Прасковья, оставшись одна у плетня, вытерла вспотевшее лицо передником, и покивав одобрительно головой, зашагала в сторону своего дома.

Жара стояла невыносимая. Пекло который день. Солнце садилось в красном мареве. Знойный полдень дышал горячим воздухом, как из печи. Звёзды загорались по ночам красными угольями на густом, чёрном покрове небесного свода. Оранжевый, тяжёлый, лунный шар висел всю ночь над избами. А утром вновь поднималось над деревней в парном тумане могучее древнее светило, чтобы начать новый Божий день. Ни ветерка, ни капли дождя, лишь жара.

По дороге в деревню шёл неспешно человек. Был он тощ, босые ноги его оставляли следы на пыльной деревенской дороге, прямые тонкие волосы спускались на плечи седыми прядками, голубые глаза сливались цветом с васильками, которые нёс он, прижимая ко впалой груди, что-то приговаривая и поглаживая лепестки пальцами. Из одежды было на нём лишь некое подобие штанов – настолько они были трухлявыми и дырявыми, что трудно было в этих выцветших, истончившихся лохмотьях признать какую-то одежду. На шее висел простой гайтанчик – верёвочка с деревянным, самодельным крестиком. Звали человека Яшка.

Возраст его не поддавался определению, ему легко можно было бы дать и сорок, и шестьдесят, и восемьдесят.

– Такое бывает, когда человек блажной, – говорила раз бабушка Шура собравшимся у её ворот ребятишкам.

– Как это блажной, баба?

– Который иначе мир видит, чем мы, – ответила бабушка, – По-своему, по-особому. И душа его, что у ребёнка, чистая да светлая. Оттого может он увидеть такое, что другим неведомо. Его послушаешь, дак вроде как дитя лепечет, меньше вас будет поди-ка, а потом раз – и произойдёт такое, что задумаешься, а ведь Яшка про то баял нам. Иные-то таких дураками зовут, а кто понимат, дак никогда такого не скажет. Особой это человек, юродивой. И не вздумайте дразнить его!

Бабка Шура погрозила своей суковатой палкой, на которую опиралась она, когда выходила из дома погреться на завалинке, далёко-то она уж не ходила, старенькая была, ножки болели.

– Не глядите, что я за вами не угонюсь, надо так поймаю, – добавила она, – Нельзя таких людей обижать.

Но ребятишки народ поперёшный, всё по-своему сделают. Нет-нет, да примутся дразнить Яшку, как увидят, что идёт он по дороге в их деревню.