– Да ладно? – пробасил Шима. – Что, и добавки не хочешь?

Он развернулся и пошел спиной вперед, заглядывая в лицо жертвы.

– Мы варим вкусные пендали.

Шима подал знак, и Вадик получил увесистый пинок. Клюй заулюлюкал.

Они перешли через дорогу и нырнули в арку. Справа тянулись гаражи, слева заброшенная кочегарка, в пустые окна которой дети из соседних дворов бросали мусор, когда не успевали к мусоровозу. Шима остановился в глухом торце дома, рядом с телефоном-автоматом. Прижал Вадика к стене, отшвырнул в сторону рюкзак и без слов пробил кулаком в «солнышко».

Вадик согнулся, будто его ударили кирпичом, и закашлял. В груди застрял хрип, подпираемый чем-то большим и тяжелым – не кулаком ли Шимы? Он кашлял и не мог остановиться. Задыхался. Перед лицом возникли кеды Клюя, а затем между ушами прострелила звонкая молния. Полыхнула – белым, злым. Барабанные перепонки взорвались – так ему показалось. Вадика повело, накатила тошнота, он согнулся еще ниже и выкашлял длинную густую слюну.

– Эй! – окрикнул кто-то. – Отошли от него!

К ним приближался мужчина в коричневом плаще.

– Это кто? – спросил Шима.

– Отец Рябины, походу, – ответил Клюй.

– Ладно. Валим.

– Ты чего… Да у него батя такой же дрыщ. Ба! Да еще и одноглазый.

– Как? – не понял Араужо.

– Слепой, что ли? Глаз белый, не видишь!

– Валим, говорю, – сказал Шима, больно сжал руку Вадика под локтем и отпустил. – А с тобой позже закончу.

И они отступили.

Вадик старался не заплакать. От боли, обиды. От того, что ничего не закончилось; позже, позже. Тяжело дыша, он отвернулся от удаляющихся голосов («Одноглазый родил лопоухого!» – кричал Клюй, остальные смеялись), прижался спиной к будке таксофона – осколок стекла качнулся в проржавелой двери, почувствовал на плече теплые длинные пальцы и, уронив голову на грудь, зарыдал.

– Ну что ты… – сказал мужчина. – Хотя поплачь, поплачь. Полегчает.

От него пахло дешевым табаком. Здоровый глаз смотрел поверх головы мальчика, туда, куда ушли хулиганы; слепой, словно наполненный молоком, глаз слезился.