Отзвучал «Тарака-а-а-а-ан!», и насмешки, издевки, тычки, захваты и угрозы посыпались с новой силой.

На биологии Вадика запихнули на верхнюю полку шкафа, вместо чучела филина.

На трудах прибили рюкзак к подоконнику и сделали несколько дырок дрелью. «Для вентиляции», – издевался Клюй.

На изобразительном искусстве замазали лоб черной гуашью: Шима подкрался со спины, припечатал левым предплечьем кадык, правую ладонь упер в затылок, левой рукой потянул Вадика назад, правой наклонил его голову вперед и не отпускал, задыхающегося, пока Араужо изображал из себя Малевича.

На физкультуру Вадик ходить перестал – приоткрытая на два пальца дверь в раздевалку для мальчиков вполне могла украсить плакат фильма ужасов – после того как Шима забрал у него новенькие часы.

Часы подарила мама. Небольшая компенсация за новую жизнь. Вернувшись из зала после похожей на избиение игры в баскетбол (как только тренер скрывался в своей коморке, мяч вместо кольца летел в голову Вадика), он обнаружил Шиму у своих вещей. Крепыш рассматривал часы, которые Вадик спрятал в карман брюк.

– Отдай! – бросился на врага Вадик.

Его не пустил Араужо. Пихнул под ребра, и Вадик осел на протянувшуюся вдоль стены лавку.

– Отдай…

– Отличные котлы, – сказал Шима и кинул часы Косареву. – Знаешь, кому пихнуть.

На глаза Вадика навернулись слезы. Он встретился с беспокойным взглядом Косарева, тот спрятал часы в пакет и потупился.

В раздевалке больше никого не было – Клюй держал дверь, не пуская остальных.

Шима подошел и сел перед всхлипывающим Вадиком.

– Расскажешь кому – убью.

И Вадик поверил. Этим бесноватым глазам, которым больше подошли бы вертикальные зрачки.

Дома он сбивчиво сообщил плохою новость. Наверное, порвался ремешок… когда возвращался домой… в школе точно были… три раза туда-сюда прошелся… прости, мама… ну прости… Врать было тошно, горько, гадко.

Он покрывал дьявола.

Под изобретательную руку Шиминой стаи за компанию попадал и Талишко. Назвался другом Рябины – полезай в унитаз за портфелем.

Вадик и Талишко сидели на грязном кафельном полу с вымытыми в раковине, но все еще вонючими (старалось воображение) сумками в ногах, и плакали, не стесняясь слез.