Вадик присел, раз, второй, третий…
– Глубже дыши!
Притворяться было глупо – еще больше разозлятся, заставят. Вадик приседал, часто дыша, пока не закружилась голова, а Шима не приказал подняться.
– Воздуха набрал! Не выдыхай! Косарь, дави!
Косарев с силой надавил на грудную клетку в районе «солнышка». Спина Вадика впечаталась в стенд. Он услышал знакомый звук «дзи-и-инь», как тогда, когда Клюй смачно треснул его по ушам, и из глазниц брызнула чернота.
Он помнил, что вот стоит спиной к стенду, а в следующую секунду открывает глаза и лежит на боку на рифленых листах, и где-то за ограждением шумят тополя…
Сколько он был в отключке?
Ныли ребра. Перед глазами плавали снежные хлопья, таяли на сетчатке. Вадика немного мутило, но в целом чувство было опьяняющим – к такому легко привыкнуть. Подсесть.
– Ну что, кайфанул, ушастый? – Рядом присел Шима. – Не бесплатно, сам понимаешь.
Вадик закрыл глаза. Араужо пнул его в копчик.
– Ты тут глазки не закрывай. Разговор к тебе имеется. – Шима сунул между зубов коричневый бычок и подкурил от одноразовой зажигалки. – За Клюя базарить будем.
Вадик хотел было спросить, что Шима имеет в виду, но… он знал. Сам ведь думал об этом.
Темно-бурая борозда на шее Клюя. Отрезанные уши. Вырезанное на щеке… «родимое пятно».
– Ничего не хочешь сказать?
Сказать им, что Талишко в тот день тоже не было в школе? (Талишко принес справку, но выглядел слишком возбужденным смертью одноклассника… а разве другие, сам он, нет?) Сказать, что если они не оставят его в покое, то друг явится и за их ушами?
Во взгляде Араужо читалась тревога. Они думают, что он…
Вадик открыл рот, но Шима дернул головой вправо, вслушиваясь. Затем встал и повернулся лицом к мостику над трубой.
– Кто там шарится?!
– Свои. – Вадику не было видно, кто говорит: он по-прежнему лежал на боку. – Да только не всем.