– Нет.

– Хорошо. Отдохни, Семеныч. Засыпай.

Начальник поезда послушно закрыл глаза – это доставило Люму гадкое облегчение.

Снова поднялся сильный ветер, налетела пурга. Снег несся сплошным потоком. В такой круговерти, когда в десяти метрах не видно ни зги, мороз ощущался на все семьдесят градусов.

Недолго шли «ощупью», пускали сигнальные ракеты. Плохо дело. Заглушили моторы, выпрыгнули на снег, спрятались за стальные бока, оглохли от свиста пурги. Контуры машин и саней терялись в снежных вихрях. Спереди и сзади камбузного балка темнели пятна. Следующих машин не было видно.

Связь ненадолго наладилась. Володя связался с начальником Мирного, сообщил координаты и запросил самолет. Снежная буря, мороз – но сразу нашелся храбрец (в летчики другие не идут). Мирный приказал готовить аэродром.

Экипаж занялся укаткой взлетной полосы.

Люм завизжал.

Красный лед. Красный не от солнца. Огромная ледяная гора (он не успел подумать, откуда здесь, на белой простыне снега, взяться айсбергу) торчала красной сломанной костью. С нее сползали мясные пласты спрессованного снега, айсберг расслаивался, обнажая освежеванный остов… отвратные раны… Шаг в сторону, поворот головы – и алое биение разорвало гору, пузырь пульсирующего воздуха взмыл вверх, в ядовито-зеленое небо…

Он пришел в себя в «Харьковчанке». В первичной пустоте надрывно звучал голос Семеныча:

– Какое все белое! Какое яркое! Слепцы!

«Мы ослепли давно от такой белизны…»

Затих. Захрапел.

Люм лежал на койке и старался не двигаться, не шевелить головой – даже глазами. Разум и тело вплавлялись в окружающую реальность. Болели помороженные нос и щеки.

Похоже, он потерял сознание и ребята перенесли его сюда. Он не видел красного айсберга. На самом деле не видел. Не видел ничего, кроме льда под ногами и снега в воздухе. Он в своем уме, а эти галлюцинации – они нечто иное, не часть его.