Моя квартира все еще остается местом преступления, и мой домовладелец выставил мне иск на десятки тысяч долларов. Идти мне некуда, у меня нет жизни, к которой я могла бы вернуться, у меня нет ничего, кроме бесконечного парада людей, которые хотят вставить меня в новости, «рассказать мою историю». Они все хотят знать, как я «себя чувствую».

Никто меня не спрашивает, как я себя чувствую, сидя в зоне для посетителей ЦККЗ и глядя на вдохновляющие постеры со стоковыми фотографиями и любительские надписи на стенах. А если бы меня спросили, я бы ответила, что у меня болит челюсть, зудит кожа на швах вокруг новых пластин, а за глазами пульсирует жуткая коричневая головная боль. И я начинаю думать, что совершила ошибку, придя сюда.

До того как я успеваю передумать и уйти, появляется Мэрилин. Ювелирные изделия допускаются с ограничениями – одно ожерелье и одно колечко, запрещаются платья без бретелек, нельзя надевать оранжевое, бежевое, синие джинсовые ткани или сочно-зеленые, но соломенные шляпы разрешаются, и она несет в руке огромную белую шляпу.

Я получаю по поцелую в каждую щеку.

– Не разговаривала с доктором Кэрол? – спрашиваю я, стирая со щеки ее помаду.

– Я написала ей записку, – говорит Мэрилин. – Я думаю, нам предстоит согласиться с тем, что она на какое-то время выходит из оборота.

Первые два дня после выписки из больницы я провела, пытаясь дозвониться до доктора Кэрол, но у меня так ничего и не получилось. Она зачитала одно заявление на камеру, и его все время крутили и крутили. Доктор Кэрол смотрела на лист бумаги, так дрожавший в ее руках, что ей пришлось положить его на стол. Она прочла несколько коротких, жестких предложений, в которых просила всех уважать ее приватность в это трудное для нее время. Никто на ее просьбы не отреагировал. Ее преследовали, пока она не исчезла. Никто из нас не мог дозвониться до нее по телефону, никто из нас не мог связаться с ней по электронной почте. Я хотела ей помочь. Хотела сказать, что все в порядке. Она столько сделала для меня. Но у меня не было ни малейшей возможности.

– Дани с тобой нет? – спрашивает Мэрилин.

После того как меня выписали из больницы, Мэрилин предложила мне свой гостевой домик, но мне хотелось побыть где-нибудь в тихом месте, и я спросила у Дани, можно ли мне пожить на ее ранчо. Она не ответила «нет», и я восприняла это как «да». Мне там нравится. Я вижу издалека, кто туда едет. Все лошади вернулись, и мне нравится проводить с ними время. Мне нравится их запах, мне нравится, как они двигаются, их настороженность по отношению к миру. Я снова думаю о том, что Джиллиан нравились лошади и она ни разу не сидела в седле. А я набираюсь сил для этого. Может быть.