Она прибавила еще несколько крепко перченных слов. Наталка всплеснула руками и громко захохотала. А Евдокия Филипповна охнула, покраснела. И это рассмешило всех. Кроме Вероники, конечно, которая вскочила и пошла в цех.

Застрекотали машинки. Только эти звуки и заполняли большую длинную комнату.

Опять Вероника ненавидящим взглядом следила за шитьем, и казалось, что, вместо того чтобы сделать последний шов, ее тонкие нервные пальцы с острыми ногтями разорвут в клочки мастерски сделанное платье.

Работали как всегда, но на этот раз не слышно было ни возгласа, ни смеха, что время от времени врывались в однообразное стрекотание швейных машин. Только изредка кто-нибудь украдкой бросал взгляд на Веронику и опускал голову. Чаще других это делала Наталка, на лице которой не осталось и следа веселья. Словно холодный дождь смыл верхний слой и стала видна истинная сущность болтушки Наталки — ее тревога и недоумение.

Евдокия Филипповна с удивлением заметила эту разительную перемену. И уже совсем испугалась она, когда Наталка, остановив машину, громко всхлипнула, закрыв лицо рукой, и, оттолкнув ногой табуретку, выскочила из комнаты.

— Что такое? — Евдокия Филипповна наклонилась к соседке, пожилой работнице, которую все звали теткой Михалиной.

— А такое… — сердито посмотрела на нее Михалина. — Разве вы не знаете? Муж к пьяной компании пристал — не оторвать…

— Надо… — Евдокия Филипповна шевельнула рукой, — побежать, утешить.

— Не надо. Наталка этого не любит.

Все сидели на своих местах, работали. Все знали про Наталкино горе и знали, что она «этого» не любит. «А я, а я?» — спросила себя Евдокия Филипповна.

Она со страхом посмотрела на суровое лицо Михалины, прорезанное суровыми морщинами, и вспомнила, как Наталка «под страшным секретом» рассказала, что эту милую женщину оскорбляет и поносит родная дочка. Никто никогда не слышал от нее и слова жалобы: берегла доброе имя семьи.

Через несколько минут Наталка вернулась на свое место. Машинка бойко затараторила, как всегда тараторит и сама швея.

Ничего не произошло. Ничего не было.

Только льдинка в груди не таяла, ее холодные прикосновения Евдокия Филипповна чувствовала при каждом вдохе. Она со страхом поглядывала то на одну, то на другую мастерицу, словно беззвучно спрашивала: «А у тебя что? А у тебя?..» И страшилась услышать ответ.

Придя домой, Евдокия Филипповна впервые за последние годы не включила радио.

Чужого голоса она не хотела слышать. Однако в настороженную тишину ворвался собственный: «А у тебя что?» Вопрос был обращен уже не к кому-то, а к себе самой. Ответ на него и подавно ее пугал.