И ему начинало удаваться это. Бурая, иссечённая мечами, кожа на лице Марлоры начинала напоминать перезревший померанец.

— Бесстыдная наглость — щит боязливости, — нервничал хан. — Я свет прошёл, и не противились мне. А что можете сделать вы, люди трусливой веры, зайцы с неудвоенными копытами? Спрятаться в лес? Поставить мою пятку, пятку силы, на шею своей покорности? Я у вас сорок городов сжег. Ясак брал. Рабов брал. И лишь один раз видел врага в лицо.

Юрась с внешним издевательским спокойствием парировал:

— Ты говорил: «Бог за того, у кого сила». Я — за них. Ты говоришь: «Лишь раз видел врага в лицо». А я его видел в спину. Твоих воинов. Ты говоришь: «Пятеро ваших против одного нашего». А я недавно разгромил возле мо­настыря твой отряд... Так вот я встал против двух твоих сотен и погнал их, как крыс.

Марлора привстал:

— Так это был ты? Это был ты, лживый Бог чу­жаков?

— Видишь, — предупредил Юрась. — Вот уж вто­рой раз ты видишь нас в лицо. Остерегайся третьего раза. Бога нельзя испытывать трижды.

— Грозышь. Чуда ожидаешь, здешний Мухаммед? Ны ожидай. Чудо берут в руки сильные мужчины. Они никогда не слазят с коня, у них плоские зады.

— Удобно, когда пинка давать будем.

Хан уже почти трясся. И вдруг увидел спокойный, испытующий взгляд Христа. Тот словно изучал надоед­ливое, но интересное животное. И хан сдержал себя:

— Тебе ли ожидать чуда, острозадый? Боги ваши за­плыли золотом, как бараны жиром. Ты — Бог?

— Вроде того. Временно.

— Интересно мне будет посмотреть, какова у Бога кровь.

Христос достал нож и резанул им себе по руке. На запястье.

— Вот, — спокойно показал он.

— Тц-тц-тц, — пробурчал хан. — Как у всех.

— Как у всех. И добрая, и злая, если обидят. Поэто­му бери ты свои сорок тысяч гробниц для падали да и беги. Потому что я свою кровь могу показать, но не тебе проливать её.

Марлора вздел глаза. Он гневался больше и больше.

— Вы — трусы, вы — людишки. Мы гнали вас. Не поможет тебе твоё чудо, навозный червь, сын собаки. Скоро ты будешь вопить на колу, как уже однажды во­пил в Иерусалиме, и ни люди, ни Бог твои за тебя не вступятся! Увидишь ты ещё позор и пепел земли сво­ей. — В глотке хана клекотало, мутной пленкой застла­лись глаза. — Вы не умеете защищаться. Ханы и мулы ваши — дрожат, как медузы.

— Зато люди тверды, как земля вот тут, — и Христос постучал пяткой по одеревеневшей курганной земле.