— Дома, — ответил Фома. — Пиво с водкой хлещут. Вечеря.

— У них, скажу я вам, та вечеря... она-таки с самого утра, — объяснил Иуда.

Шаги будили тишину.

— И что-то тяжко мне, хлопцы. Не по себе мне что-то. Не хочу я идти к ним.

— А надо, — убеждал Фома. — По рылам нада­вать им нужно. Имя только позорят. Пальцем о палец на укреплениях не ударили. Оружием владеть не учатся. Одно пьют, да за бабами... да шпильки тем, кто работает, подпускают. Спустить с них шкуру да сказать, чтобы вы­метались из города, если не хотят.

— Идёт, — согласился Христос. — Так и сделаем.

Иуда засмеялся:

— Слушай, что мне сегодня седоусый сказал. Я, гово­рит, стар, ты не поймёшь этого так, будто бы я заискиваю перед Христом. Какая уж тут лесть, если в каждое мгно­вение можем на один эшафот попасть. Так вот, говорит, сдаётся мне, что никакой он не Христос. И дьявол с ним, и так любим. Почему, спрашиваю, засомневался? Э, говорит, да он панов вместо чтоб повесить — в Неман загнал. Не смейся, говорит. У Бога юмора нету. Он человек серьёзный. Иначе, чем до сотого колена, не помнит.

Друзья засмеялись.

...Апостолы разместились отдельно от Христа с Анеей, на отшибе, в слободе за Коложской церковью. Так было удобнее и с женщинами, и с питьём. По край­ней мере, не надо таскаться через весь город, на глазах у людей. Они взяли себе брошенное каким-то богатым беглецом здание, деревянное, белёное снаружи и из­нутри, крытое крепкой, навек, щепяной кровлей. Было в нём что-то с десяток комнат, и разместились все роскошно.

В конце концов, Тумаш с Иудой редко когда и ночевали там, всё время пропадали на стенах, в складах, на пристани либо на площади.

В этот поздний час все десять человек сидели в комнате с голыми стенами. Широкие скамьи возле стен, столы, которые аж стонали от съестного, гарцев с водкой, бочонка с пивом и тяжёлых глиняных кружек.

Горело несколько свечей. Окна были распахнуты в глухой тенистый сад, и оттуда повевало ароматом листвы, спелых антоновок и воловьих мордочек, чередой и прохладной росою.

Разговор, несмотря на большое количество выпитого, не клеился.

— А я всё ж смотрю — жареным пахнет, — боязливо промолвил Андрей.

— Побаиваешься? — Пилип с неимоверной быстротой обгрызал, обсасывал жареного гуся, даже свист стоял.

— Эге ж. Вроде подбирается кто-то, да как даст-даст.

— Это можно, — поддакнул Ян Зеведеев. — Лучше от пана за мерёжи в шею получить, чем зазря пропасть.

— А я ведь жил, — мечтательно размышлял Ма­тей. — Деньги тебе, жена, пища. Жбан глупый, ещё куда-то щемился, чудес хотел.

Нависло молчание.