— Зачем это вам?

— А без этого ничего у нас не получится. Учить надо... Ничего, мол, страшного, если сын желает смерти отца, поп — смерти епископа, так как мы посильнее хотим благосостояния для себя, чем зла ближнему. И потому дети должны доносить даже на своих отцов-еретиков, хотя и знают, что ересь повлечет за собою наказание смертью... Так как если позволена цель, то позволены и средства [15].

— Что ж мы, так прямо и на дорогу? — коварно спросил Бавтромей.

— Я их от смерти, а они ещё и — «деньги». Ну, хоро­шо уж, ради такой большой цели дадим и денег.

— Сколько? — спросил Тадей.

— Не обидитесь. На каждого по тридцать.

— Давай, — после паузы согласился Петро.

Все пристально, как собака на стойке, смотрели, как узкие пальцы иезуита выкладывают на стол большие, с детскую ладошку, серебряные монеты, как он считает их, складывает столбиками и пододвигает к каждому. Отблески от свечей мерцали на всём этом, на приоткрытых пастях, на руках, на глазах.

Иезуит показал на профиль Жигимонта на серебряном кружке:

— Державно-полезный поступок совершаете. И вот видите, будто бы сам властелин наш каждого из вас по тридцать раз за подвиг ваш благословляет. А теперь — ступайте.

Босяцкий встал.

— Да и вы поспешите. — Ян смотрел в окно. — Сам идёт. В конце переулка.

Мних-капеллан отворил дверь. И вдруг подал свой насмешливо-равнодушный, издевательский голос Михал Илияш, он же Сымон Кананит:

— Босяцкий. А что будет, если мы денег со стол не приберём? И тот поймёт?

Доминиканец осматривал его. Потом холодно по­жал плечами:

— Дыба.

Дверь затворилась за ним.

Все как будто слышали всё ближе и ближе шаги Христа, но, возможно, это всего только стучали их сердца. Сильнее и сильнее. Сильнее и сильнее. Наконец вздрог­нула рука у Бавтромея. Он не выдержал. Не думая о том, что будет, если остальные не приберут денег, схватил мо­неты, начал жадно рассовывать их по карманам. Протя­нулась за деньгами другая рука.

Скрипнула калитка. И тут девять рук молниеносно смели серебро со стола в торбочки. Осталась одна груд­ка. Перед Илияшем. Цыганистый Сымон с триумфом смотрел угольными глазами на побледневшие лица со­общников. Обводил их глазами, словно оценивал. Видел во всех глазах ужас, жадность, тупую придавленность.

Открылась дверь. Христос вытер ноги о жернова перед порогом и ступил в комнату.