Роджер продолжал:

— Надеюсь, вы вовремя получили наши цветы? Даже не представляете, как часто я думал о вас в тот вечер! Наверное, было весело? Множество кавалеров и все такое? Слышал, мисс Синтия не пропустила одного танца.

— Да, было очень весело, — спокойно подтвердила Молли. — Правда, не уверена, что захочу в ближайшее время повторить опыт: слишком много проблем возникло.

— Ах, наверное, вы имеете в виду нездоровье сестры?

— Ничего подобного! — резко ответила Молли. — Очень много хлопот: наряды, прически, — а на следующий день ужасная усталость.

Роджер мог бы счесть Молли бесчувственной, хотя на самом деле сердце ее странно сжималось, — но он был слишком добр по натуре, чтобы придать ее словам некий отрицательный смысл. Перед уходом, на виду у всех, взяв Молли за руку на прощание, он добавил так тихо, чтобы никто другой не услышал:

— Могу ли я что-нибудь сделать для вашей сестры? Если захочет что-нибудь почитать, пожалуйста: у нас, как известно, много книг. — Не получив никакого ответа ни на словах, ни во взгляде, Роджер продолжил: — Может быть, цветы? Она любит цветы. Ах да! В теплице уже созрела ранняя клубника. Завтра же привезу.

— Уверена, что Синтия оценит вашу заботу, — заметила Молли.

По неизвестной Гибсонам причине между визитами Осборна увеличились интервалы, а вот Роджер приезжал почти каждый день, и всякий раз с новым подношением в надежде улучшить состояние Синтии. Та встречала гостя так приветливо, что миссис Гибсон встревожилась, как бы, несмотря на «неотесанность» (как она предпочла мысленно выразиться), ему не удалось получить предпочтение перед Осборном, который по непонятной причине пренебрегал собственными интересами. В своей манере исподтишка она умудрялась постоянно задевать и унижать Роджера, однако стрелы отскакивали от сильной щедрой натуры, которая не имела представления о мотивах этих мелких уколов, и попадали в нежную душу Молли. В детстве ее часто называли дерзкой и вспыльчивой девочкой, и сейчас она начала понимать, что это вполне справедливо. То, что ничуть не обижало Роджера и не раздражало Синтию, заставляло ее кровь кипеть и бурлить. Однажды обнаружив стремление миссис Гибсон сделать визиты Роджера реже и короче, она постоянно следила за конкретными проявлениями недружественного намерения, понимала истинный смысл замечаний мачехи: «Мы с мистером Гибсоном были бы счастливы просить вас остаться на обед, однако не смеем проявлять эгоизм, зная, что ваш отец так слаб, к тому же дома один».

Стоило Роджеру появиться с букетом ранних роз, Синтии тут же предписывалось отправиться в свою комнату отдохнуть, а Молли — срочно сопровождать миссис Гибсон по внезапно возникшему делу. И все же, стараясь доставить радость Синтии, Роджер, который с детства не сомневался в дружеском расположении мистера Гибсона, отказывался понимать, что его не хотят видеть. Не получив доступа к больной, он интересовался ее здоровьем, оставлял какой-нибудь подарок и не считал зазорным зайти четыре, а то и пять раз в надежде однажды ее увидеть. Наконец настал день, когда миссис Гибсон переступила границу привычного пренебрежения и в несвойственном ей приступе суровости, поскольку обычно отличалась спокойным нравом, перешла к откровенной грубости.