— Отец, не говорите так, — попросил Осборн. — Готов сделать для вас все, что угодно, кроме…

— Кроме того, что мне особенно важно и о чем прошу?

— Достаточно на сегодня. Пока вопрос о моей женитьбе не стоит. Я болен, а потому не могу появляться в обществе и встречаться с молодыми леди, даже если бы имел доступ в достойный круг.

— Скоро получишь доступ куда угодно. Даст Бог, через год-другой наше положение поправится. А что касается здоровья, то откуда ему взяться, если день-деньской сидишь возле камина и сторонишься доброй кружки эля, как будто в ней яд?

— Для меня яд, — вяло парировал Осборн и провел рукой по корешку книги, как будто хотел вернуться к чтению. Сквайр заметил это движение и обиженно проговорил:

— Что же, пожалуй, схожу на конюшню и поговорю с Уиллом о старушке Черной Бесс. Узнать о болячках лошади не грех и в воскресенье.

Едва сквайр отец вышел из комнаты, Осборн положил книгу на соседний стол, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза ладонью. Состояние здоровья заставляло его переживать из-за многих обстоятельств, хотя меньше всего из-за того, которое порождало особую опасность. Долгое молчание о женитьбе делало признание куда труднее, чем на первых порах. Как без поддержки Роджера объяснить ситуацию такому импульсивному и нетерпимому человеку, как отец? Как рассказать об искушении, тайном браке, счастье и — увы! — последующем страдании? Да, оказавшись в столь непристойном положении, Осборн глубоко страдал и не видел иного выхода помимо единственного решительного шага, к которому не чувствовал себя способным, поэтому с тяжелым сердцем опять обратился к книге. На жизненном пути возникали многочисленные препятствия, а он не находил в себе сил, чтобы их преодолеть.

После разговора с отцом Осборн совершил один-единственный поступок: в первый же погожий день поехал в Холлингфорд, чтобы встретиться с Синтией и Гибсонами. Он давно у них не был: мешала дурная погода и плохое самочувствие. В доме царила радостная суета: Синтия готовилась к путешествию в Лондон и вовсе не пребывала в сентиментальном расположении духа, чтобы должным образом ответить на признания Осборна в радости по поводу счастья брата. Впрочем, для нее произошедшее уже настолько утратило новизну, что она почти не ощутила свежесть его впечатлений. Склонив голову, девушка вдумчиво оценила эффект только что созданного банта, и в этот ответственный момент Осборн склонился и заговорил:

— Синтия… теперь я могу так вас называть, правда? Очень рад новости. Только что услышал, но очень-очень рад!

— Не понимаю, о чем вы… — Конечно, она подозревала, о чем речь, и это ужасно раздражало: если так пойдет дальше, то никакой тайны не будет. И все же она постаралась скрыть недовольство: — Почему именно сейчас спрашиваете разрешения называть меня по имени? Разве прежде оно не срывалось с ваших губ?