— Да! В любом случае мы с ним очень сблизились. Он свободно расхаживал по дому, вникал во все мамины дела и в подробности ее жизни. Говорю это затем, чтобы ты поняла, насколько естественным мне казалось отвечать на его вопросы, когда однажды он пришел и нашел меня не в слезах — нет. Ты знаешь, что, несмотря на сегодняшнюю истерику, плачу я редко. Я не знала, что делать, поскольку мама, хоть написала и разрешила поехать с Доналдсонами, не сказала, где взять деньги на путешествие, а тем более на новое платье, — при том что из прошлогодней одежды я выросла, не говоря уже об обуви и перчатках. Одним словом, не в чем было пойти даже в церковь.

— Но почему же ты не написала маме и не рассказала о затруднении? — спросила Молли в естественном недоумении.

— Хотела бы иметь возможность показать тебе то письмо. Впрочем, ты читала ее письма и знаешь, как она умеет оставить без внимания самую суть каждого факта. В данном случае подробно описывала удовольствие от своего отдыха, доброту хозяев, желание, чтобы я оказалась с ней, радость от моей предстоящей поездки, но о том единственном, что казалось мне важным: куда она направится дальше, — даже не упомянула. Сообщила, что на следующий день покинет гостеприимных хозяев, а к определенному числу вернется домой. Письмо я получила в субботу, а праздник начинался в следующий вторник.

— Бедная Синтия! — воскликнула Молли. — И все же, если бы написала, письмо могло догнать адресата. Не хочу осуждать, просто не могу примириться с мыслью о твоей дружбе с этим опасным человеком.

— Ах! — вздохнула Синтия. — Как легко делать правильные выводы после того, как увидишь, какое зло порождают неверные домыслы! Я была совсем юной, почти ребенком, а он в то время слыл нашим другом. Кроме мамы, другого близкого человека у меня не было. Доналдсоны оставались всего лишь добрыми знакомыми.

— Сочувствую, — тихо заметила Молли. — Я была очень счастлива с папой, и с трудом понимаю, насколько иначе сложилась твоя жизнь.

— Иначе! Вот уж действительно. Забота о деньгах отравляла жизнь. Мы не могли сказать, что бедны: это повредило бы школе, — но я была готова голодать, если бы мы с мамой счастливо жили вместе, как ты и мистер Гибсон. Главное зло заключалось не в бедности, а в том, что я была ей не нужна. Как только наступали каникулы, она спешила умчаться в какой-нибудь богатый дом. Должна сказать, что когда приезжали посетители, я нередко ставила маму в достаточно неловкое положение. Девочки этого возраста невероятно чувствительны к мотивам слов и поступков и склонны задавать неудобные вопросы, так как понятия не имеют о правде и фальши светской жизни. Судя по всему, я очень ей мешала и чувствовала это. Мистер Престон понимал мое положение, а я испытывала благодарность за его добрые слова и взгляды — те крошки милосердия, которых ты не заметила бы. В тот день он пришел, чтобы проверить, как идет ремонт, и нашел меня в классе. Разложив на столе потертые перчатки, старые ленты, выцветшую летнюю шляпу, я грустно рассматривала свое богатство. От одного взгляда на это убожество можно было прийти в отчаяние. Мистер Престон сказал, что очень рад моей предстоящей поездке на праздник вместе с Доналдсонами. Думаю, новость ему сообщила наша старая служанка Салли. Однако я настолько расстроилась из-за отсутствия денег, а тщеславие мое до такой степени взбунтовалось, что твердо решила никуда не ехать. Он сел за стол и мало-помалу выудил из меня все проблемы. Иногда мне кажется, что в те дни он был очень хорошим и добрым, поэтому принять предложенные деньги совсем не показалось неправильным или глупым. Мистер Престон сказал, что в кармане у него есть двадцать фунтов, которые не понадобятся еще несколько месяцев. Долг смогу отдать, когда будет удобно, — точнее, конечно, отдаст мама. Она должна понимать, что мне понадобятся деньги, и скорее всего решит, что я обращусь именно к нему. Двадцать фунтов не очень много, поэтому он готов отдать мне их все. Я понимала — во всяком случае думала, что понимаю, — что никогда не истрачу двадцать фунтов, и собиралась отдать все, что останется. И это было начало! Звучит не очень страшно — правда, Молли?