— Он этого не сделает! — негодующе воскликнула Молли и поднялась перед Синтией, словно перед самим мистером Престоном. — Я его не боюсь. Он не посмеет меня оскорбить, а если и посмеет, то мне безразлично. Договорюсь с ним о краткой встрече и попрошу вернуть письма. Увидим, сможет ли он отказать.

— Ты его не знаешь, — покачала головой Синтия. — Он много раз назначал мне свидание, якобы чтобы забрать деньги, которые ждут его уже четыре месяца, и отдать мои письма. Бедный, бедный Роджер! Как он далек от интриг! Когда хочу написать ему слова любви, не позволяю себе, потому что признавалась в чувствах другому, недостойному. А если мистер Престон узнает о нашей помолвке, то страшно отомстит обоим, доставив боль злосчастными письмами, которые я написала в шестнадцать лет! Да их и было-то всего семь! А теперь они словно мина под ногами, которая может взорваться в любой момент. И тогда все взлетит на воздух, — добавила Синтия горько.

— Как же их получить? — задумчиво спросила Молли. — Непременно это сделаю. С папиной защитой он не посмеет отказать.

— Ах, но в этом-то и заключается проблема! Роберт знает, что больше всего на свете я боюсь осуждения со стороны твоего отца.

— И при этом утверждает, что любит тебя!

— Такова его любовь. Он заявляет, что ему безразлично, каким образом получит меня в жены, а полюбить себя он заставит.

От усталости и отчаяния Синтия горько расплакалась. Молли крепко ее обняла, прижала голову к груди и принялась укачивать, словно маленького ребенка.

— Ах какое облегчение все тебе рассказать! — пробормотала Синтия, и Молли тут же ответила:

— Уверена, что правда на нашей стороне, а потому он не сможет не отдать письма.

— И возьмет деньги? — добавила Синтия, подняв голову и заглянув подруге в лицо. — Он должен принять деньги. Ах, Молли! Тебе не удастся сделать это, скрыв правду от отца! А я лучше уеду в Россию и наймусь гувернанткой. Почти верю, что готова… Но отец ничего не должен знать. Пожалуйста, Молли, ничего! Я не вынесу осуждения мистера Гибсона. Обещаешь ни слова не говорить ни ему, ни маме?

— Обещаю: ничего не скажу. Сама знаешь, что я готова пойти на все, лишь бы…

Она не договорила: «…избавить тебя и Роджера от боли», — Синтия перебила:

— Ни одна причина на свете не должна позволить тебе рассказать отцу. Если не удастся, значит, не удастся. Буду любить тебя даже за напрасную попытку и не стану чувствовать себя хуже, чем прежде. Даже лучше, потому что со мной останется твое сочувствие. Только обещай ничего не говорить мистеру Гибсону!

— Я уже дала слово, но готова повторить. А теперь ложись в постель и постарайся уснуть. Бледна как простыня. Если не отдохнешь, непременно заболеешь. Уже третий час, и ты дрожишь от холода.