Тело!

До того, как услышала это слово, Молли не представляла Осборна мертвым.

Они ехали быстро, поэтому иногда приходилось замедлять ход на подъемах или чтобы дать лошадям отдохнуть, и Молли снова и снова слышала это ужасное короткое слово и повторяла его, чтобы осознать горькую правду. Когда наконец показался освещенный луной дом, тихий и мрачный, она затаила дыхание и на миг почувствовала, что у нее не хватит смелости войти и увидеть то, что внутри. В одном из окон горел свет, по-земному грубо контрастируя с серебряным небесным сиянием. Посыльный показал на единственное живое окно и — едва ли не впервые за всю дорогу — заговорил:

— Это бывшая детская. Его положили там. Сквайр не смог подняться по лестнице, поэтому выбрали ближайшую комнату. Наверняка они со старым Робинсоном сейчас там: его допустили как единственного грамотного среди дикарей, пока не появится доктор.

Молли спрыгнула с седла, прежде чем спутник успел помочь, подобрала юбку и, не позволяя себе вновь подумать о том, что ждет впереди, побежала по знакомой дорожке, потом по парадной лестнице, через несколько дверей, остановилась перед последней, чуть приоткрытой, прислушалась и осторожно заглянула внутрь. Сквайр в одиночестве сидел возле постели, держал сына за руку и неподвижно смотрел в пространство. Когда Молли вошла, он не пошевелился и даже не взглянул в ее сторону. Горькая правда уже проникла в сознание: ни один доктор, даже самый искусный, не сможет вернуть жизнь в мертвое тело. Молли подошла неслышно, стараясь не дышать, молча, потому что не знала, что сказать. Когда нет надежды на земную помощь, какой смысл рассуждать об отце и его отсутствии? Постояв немного, она присела на ковер у ног старика. Должно быть, сквайр заметил, что кто-то пришел, однако внимания не обратил. Так они сидели молча, не шевелясь: он в кресле, а она на полу, возле лежавшего на кровати мертвого Осборна Хемли. Молли подумала, что своим присутствием мешает отцу созерцать спокойное лицо сына, частично, но не полностью скрытое простыней. Время еще никогда не казалось настолько бесконечным, а молчание — глубоким. Потом на дальней лестнице послышались тяжелые медленные шаги. Молли знала, что это не отец, а все остальное казалось неважным. Ближе, ближе. Шаги замерли за дверью, раздался тихий, неуверенный стук, и высокий худой старик в кресле вздрогнул. Молли поднялась, открыла дверь и увидела верного дворецкого Робинсона с чашкой бульона на серебряном подносе.

— Да благословит вас Господь, мисс. Постарайтесь убедить его выпить хотя бы немного. Ничего не ел с самого завтрака, а сейчас уже второй час ночи.